месяцев. — Он поворачивается к Пен. — Я пошел тебе навстречу и держал наш разрыв в секрете, потому что Скарлетт знала, и она была единственной, кто имел значение. Но на этом всё.
— Думаю, нам не стоит здесь находиться, девчонки, — бормочет Белла. Все трое уходят, и Вик напоследок сжимает руку Пен.
— Тебе тоже стоит уйти, Пен, — говорит Лукас, когда они оказываются вне пределов слышимости. Не грубо, но твердо. — Мы обсудим это, когда успокоимся...
— Ты хоть понимаешь, как это больно? — Она дрожит, обхватив себя руками — на ней только мокрый купальник. — Видеть тебя вот так, с моей лучшей подругой?
— У тебя нет права на такую реакцию. Ты знала о нас со Скарлетт месяцами. Вообще-то, ты сама нас подтолкнула друг к другу.
— Но это было просто... вы просто спали, это не было...
— Пен, когда ты бросила меня, я ясно дал понять, что считаю свои обязательства перед тобой законченными. Я сказал, что буду рядом как друг, но ты с самого начала знала, что я не собираюсь относиться к отношениям со Скарлетт как к способу скоротать время.
— Но это я тебя бросила! Всего несколько месяцев назад мы еще любили друг друга, а теперь что — ты любишь двоих сразу?
— Нет. Не двоих.
Эти слова падают между нами троими, как тело в воду. Идеальный вход. Ни брызг, ни шума, только страшная, оглушительная тишина. И когда это доходит до сознания Пен, она поворачивается ко мне: — Ты просто... забрала у меня всё. Спасибо, Ванди.
Я качаю качаю головой. Она несправедлива и иррациональна. Я знаю, что должна злиться, но она так явно раздавлена, что я не могу найти в себе гнев. — Я знаю, это тяжело слышать, но... ни титул, ни Лукас не были вещами, которые можно «забрать», — мягко говорю я.
— Хватит, Пен. — Рука Лукаса сильнее сжимает мое плечо. — Она твоя подруга, и ты делаешь больно вам обеим.
— Она была моей подругой, и... — Она тычет в Лукаса дрожащим пальцем. — Я запрещаю тебе влюбляться в неё.
— Пен. Я уже влюбился.
— Да неужели? — Она горько смеется. — Ванди, видимо, не получила уведомление, потому что она выглядит чертовски шокированной этой новостью.
Лукас не смотрит на меня, но я вижу, как ходит его кадык, когда он сглатывает. — Она еще не была готова это услышать. И это не твое дело.
— Как это может быть не моим делом? Ты мой парень, а она — моя лучшая подруга!
Внезапно для меня это становится чересчур. — Мне нужно, чтобы мы все взяли паузу и... — Я вытираю щеки ладонями. — Пен, ты... мне жаль, но ты несправедлива. А Лукас, я...
Я разворачиваюсь и ускользаю в сторону раздевалок. Но когда я сворачиваю за угол, Лукас уже догоняет меня. Он преграждает путь, берет мое лицо в ладони.
— Скарлетт. Не надо.
— Я... — Мы стоим на том же самом месте, где я застала их спор в сентябре. Жестокая шутка, вот что это такое. — Я не могу идти на церемонию награждения.
— К черту церемонию. Я здесь. Останься со мной.
Я качаю головой. Слезы разлетаются в стороны. — Я должна была сказать Пен о нас. В ту секунду, когда всё начало меняться, я должна была...
— Скарлетт, ты сама сказала. Пен ведет себя иррационально. Ей нужно, блять, переступить через это.
— Но я не была правдива. Сэм говорила — я должна была быть честной. Я не была, и теперь она несчастна. Я сделала это с ней... и с тобой...
— Со мной? — Он усмехается. — Что ты со мной сделала? Ты сделала меня счастливее, чем я когда-либо был, Скарлетт, вот и всё. — Он приподнимает мое лицо, пока наши лбы не соприкасаются. — У Пен не разбито сердце. Она не влюблена. Это просто собственничество. Она огрызается, потому что потеряла две любимые игрушки, и хочет, чтобы кому-то было так же больно, как ей. А я... я месяцами пытался сказать тебе, что чувствую. Я знаю, что тебе трудно это слышать, я знаю, что тебе такие вещи даются нелегко, но теперь всё сказано. Тебе больше не нужно этого бояться. Я люблю тебя. Я влюблен в тебя. И ты влюблена в меня. Мы можем это сказать.
— Лукас.
— Я люблю тебя уже так долго. И я не перестану. Я это знаю.
— Лукас...
— Для меня это — всё. — Он целует меня в щеку. — Помнишь осень? Когда я вел себя как полный козел, пытаясь доказать себе, что могу существовать без тебя? Я не могу, Скарлетт. Я не могу быть без тебя. И впервые в жизни мне плевать. Я думаю о тебе постоянно, я хочу строить планы, говорить о будущем, и я, блять, счастлив от этого...
— Стоп.
Это слово. Наше слово. То самое, которое я никогда не использовала. И Лукас узнает его, потому что мгновенно выпрямляется.
Спустя мгновение он даже находит в себе силы отпустить меня.
— Ты сказал, что если я скажу «стоп», ты остановишься. И я прошу тебя остановиться сейчас. Я... это слишком. Это моя лучшая подруга. И моя команда. А ты мой... — Слова умирают в горле. Я не могу даже помыслить их. — Я прошу тебя дать мне минуту, чтобы во всем разобраться. Ладно?
Я смотрю, как он долго-долго изучает меня. Его потребность уважать мои границы борется с его нуждой во мне. Решимость в его глазах не может скрыть боль. Его сердце, возможно, треснуло так же сильно, как и мое.
— Ты ведь знаешь это, да? — спрашивает он.
— Что?
— С самого начала вся власть была у тебя. С самого начала я был у тебя на ладони.
Была, думаю я. И определенно есть сейчас. — Да.
Он улыбается, но улыбка не достигает глаз. — Главное, чтобы ты это осознавала, Скарлетт.
Мне даже не приходится убегать от него, потому что уходит он сам. Он целует меня в лоб и поворачивается, а я смотрю ему в след, пока он не превращается в размытую фигуру, искаженную моими слезами.
ГЛАВА 65
Я не трусиха. Или, может быть, всё-таки трусиха? Неужели?
— Я не говорю, что ты трусиха. Или нет, — рассуждает Барб, поглощая макароны с сыром, которые я приготовила с нуля, как самая неблагодарная женщина на свете. — Как учил нас Людвиг: некоторые вопросы не нужно решать, их нужно растворять.
— Не помню, чтобы я встречала кого-то по имени Людвиг.
— Витгенштейн. Знаменитый австрийский философ.
Я вздыхаю. — Я знала, что в твоей голове место занимают не только кости.
— Возможно, афоризмы. —
