теперь и жри. Набивай оскомину от застарелого яда.
В воздухе повисло молчание, густое, как смог, и такое же ядовитое. Я смотрела на его спину, на эту непробиваемую стену из амбиций, ненависти и старой боли. Внутри всё кричало. Кричало от ужаса, от бессилия, от лютой, животной ярости, что меня, мою жизнь и жизнь моего ребёнка оценили в старые, пожелтевшие страницы.
Но крик не вырвался. Где-то в глубине, сквозь онемение, включился тот самый холодный, расчётливый механизм, который я унаследовала от него. Выжить. Любой ценой.
— Хорошо, — мой голос прозвучал чужим, плоским, лишённым всяких эмоций. — Я согласна.
Он не обернулся. Лишь его плечи чуть заметно вздрогнули. Не от удивления. От удовлетворения. Он победил.
— Умная девочка, — бросил он через плечо, и в этих словах было столько презрительного торжества, что мне снова стало физически плохо.
Я развернулась и вышла из кабинета. Не побежала. Не пошатнулась. Я прошла по коридору ровным, механическим шагом, чувствуя, как с каждым шагом во мне что-то каменеет. Дверь в мою комнату закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
И только тогда я позволила себе рухнуть. Не на кровать, а на пол, в самый угол, прижавшись лбом к холодной стене. Рыдания подступили к горлу едким комом, но я их не выпустила. Я сжала зубы до хруста, впиваясь пальцами в ковёр, пока суставы не побелели.
Согласна.
Я сейчас продала своего ребёнка. Продала за возможность заглянуть в душу мёртвой женщины и, возможно, найти там оправдание для монстра, которого называла отцом.
Но вместе с отчаянием, медленно, как яд, по венам растекалась новая, чёрная энергия. Ярость. Не истеричная, не слепая. Холодная, острая, как бритва. Он думал, что сломал меня. Он думал, что поставил на колени.
Ошибка.
Он всего лишь показал мне цену. Цену правды. Цену жизни. И теперь, зная её, я могла играть. Не как жертва, а как равный игрок на этой сцене, где жизнь разыгрывала свой фарс, а я была его главной героиней. ГГ, мать её.
Я подняла голову, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Слёз не было. Была только сухая, обжигающая ненависть и ледяная решимость.
Он получит свою свадьбу. Он получит мою подпись на тех бумагах, которые захочет. Но ребёнок... Мой ребёнок... Он никогда не узнает о нём. Я спрячу его. Украду, как вор, вырву из его цепких лап, даже если для этого мне придётся сжечь дотла весь этот проклятый дом вместе со всеми его тайнами.
Он хочет войну? Хорошо. Но теперь я знала правила. И первое правило — не оставаться в долгу. Он потребовал у меня жизнь. Я отниму у него всё. Его империю. Его репутацию. Его драгоценное прошлое. Я буду копаться в нём, как маргинал в мусорном баке, до самого дна, пока не найду тот самый единственный кирпич, на котором всё держится, и не вышвырну из темных лабиринтов его души последнего скелета, которого он так прячет.
Медленно поднявшись с пола, я подошла к зеркалу. В отражении смотрела на меня не сломленная девчонка. Смотрела женщина с глазами цвета стоячего болота и с сердцем, превратившимся в лёд. Он разбудил во мне Зиму. И теперь ему предстояло иметь дело с ней. Каждая его ошибка отныне будет фатальна. А я не собиралась ошибаться.
Глава 57
Подготовка к свадьбе. Для кого-то это праздник, полный счастливых слёз, будущих надежд и радости. А для меня — это бесконечный фарс, который всё никак не заканчивался. Я уже валилась с ног. Весь день на ногах, благо хоть токсикоз наконец закончился. Почти… Я вздохнула и снова склонилась над унитазом. В очередной раз думая о паскудстве жизни. Почему у всех нормальных баб он к двенадцати неделям заканчивается, а у меня только разгоняется?
Через полчаса примерка, а я ни петь, ни рисовать.
— Да чтоб тебя, товааарищ капитааан! — Костерила я единственного человека, который был виноват во всём этом кошмаре.
— Стефания Альбертовна, к вам Татьяна Люблинская.
Сердце ёкнуло, забилось чаще. Я резко вскинула голову, тут же почувствовав, как земля уплывает из-под ног, и икнула. Татка! Господи, как давно я её не видела! Мы даже не созванивались в последнее время, каждая была поглощена своим личным адом. И вот сейчас она приехала. А я… А я даже не знала, что ей сказать. Как объяснить этот абсурд, в который превратилась моя жизнь? Как рассказать о своей беременности и о тех мыслях, страхах, что не дают мне даже на минуту забыть о том, какая я непроходимая дура. Как мне скрыть эту пустоту в глазах, прочно поселившуюся в них и смотрящую на меня из зеркального отражения.
— Спасибо. Проводите её в мою комнату и скажите, что сейчас выйду. — выдавила я, с трудом поднимаясь с колен и споласкивая лицо ледяной водой. Из зеркала на меня смотрело бледное, исхудавшее лицо с огромными глазами.
Через пару минут дверь открылась, и на пороге возникла Танька. Такая же яркая и до жути беременная. Её живот был настолько огромен, что я икнула. И свободное платье на ней лишь ещё больше подчеркивало её положение, хотя, ну, по определению, должно было вроде как и скрывать. Татка-телепузик.
— Вот, смотри… — прошипела я сама себе, мысленно рисуя себя через четыре месяца. — Смотри, дура-дурацкая, скоро и ты будешь напоминать глобус на ножках.
Мы стояли и молча смотрели друг на друга — две будущие матери, две разбитые жизни. Как так получилось? Да хрен знает. И ведь как всё начиналось, во всяком случае у меня. Наивные глупые мечты вчерашней школьницы.
— Ну, привет, — хрипло проговорила я первая.
— Привет, Стэф, — она неуверенно улыбнулась, и в её глазах я увидела ту же усталость, то же напряжение, что и в моих.
Взгляд, наполненный болью, и пропасть, которую каждая из нас боялась переступить. Разговор ни о чём. Сначала осторожный, о пустяках: погода, планы на будущее. Но за ним сквозило что-то невысказанное, какая-то стена. Смешно.
— Ты изменилась. — Грустно улыбнулась она.
— Да. — Я даже не смотрела ей в глаза. — Так же, как и ты. — Рука легла на живот, ещё совсем плоский.
— Стэф?
Я подняла глаза и первый раз взглянула на неё. Мне нужно было с кем-то поговорить, поделиться своей болью и, наверно, всё же радостью.
— Угу… — Смущённая улыбка и слеза, которая, не удержавшись, потекла по щеке.
— Ты… Ты что?.. Ты беременна? — выдохнула Верещага, оглядывая меня с головы до ног. — Как?
— Наверно так же, как и ты. — Тихо
