ответила я, отворачиваясь к окну. — Этот процесс, судя по всему, всё-таки передаётся воздушно-капельным путём, а всё остальное придумали мужики, чтобы залезть к нам между ног. — Хмыкнула я. — А ты... — Я сделала глоток воды, собираясь с духом. — Ты так и не сказала. Кто... отец? Тот самый «разок и забыли»?
Танька замерла. Её улыбка медленно сползла с лица, как маска. Она опустила взгляд в свою чашку, её пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели.
— Тань? — тихо позвала я.
Она резко встала, словно её ударило током.
— Прости, мне... нужно проветриться.
Она вышла на балкон, оставив стеклянную дверь приоткрытой. Я видела её спину — напряжённую, неподвижную. Она стояла, уставившись в осенний сад, где с деревьев облетали последние листья, и её плечи были неестественно прямыми. Это была не просто задумчивость. Это была боль. Глубокая, запрятанная так далеко, что даже дышать от неё было трудно.
Я подошла к двери, не решаясь войти.
— Танька, что случилось?
Она не обернулась.
— Я же сказала. Один раз. И забыли. Он... Он не имеет значения. — Глухой, безразличный голос, но наполненный такой болью, что я вздрогнула.
В этой фразе было столько муки, отчаяния, чего-то такого, что мне вдруг стало холодно, и по моей спине пробежали мурашки. Она не забыла. Она хранила образ этого человека, отца своего ребёнка, и это было для неё так же тяжело, как и для меня. Это был её секрет. И этот секрет был таким же тяжёлым и опасным, как и мой.
Я смотрела на её застывшую фигуру и понимала — мы обе оказались в ловушке. И ключи от наших клеток держали мужчины, чьи имена мы боялись произносить вслух. Только если мой тюремщик был мне известен, то её... Её тюремщик был тенью. И от этого было ещё страшнее.
— Давай не будем обо мне. Пожалуйста. — прошептала она, поворачивая голову, бросая на меня взгляд раненого животного. По её щекам катились слёзы.
— Тат… — выдохнула я, подходя к ней, обнимая её руками. — Ну прости ты меня… Несу хрень всякую. Лезу, куда не надо, а у самой в жизни чёрт ногу сломит.
Она мягко высвободилась из объятий и посмотрела на меня. В её глазах уже не было той ледяной стены, только усталое участие.
— А что у тебя, Стэф? — тихо спросила она. — Кто он? Что за человек, который... — Она кивнула на мой живот. — Виноват во всей этой заеботине?
И всё. Все плотины, которые я так тщательно выстраивала все эти недели, рухнули в одно мгновение. Слёзы хлынули ручьём, горькие, солёные, душащие. Я снова стала той самой глупой, наивной девочкой, которую так легко было обмануть.
— Он... — Я захлёбывалась словами, рыдания разрывали грудь. — Он был... таким. Таким, каким я всегда мечтала. Сильным, опасным, смешным. Он смотрел на меня, и я забывала, как дышать. Я влюбилась, Тань. Влюбилась так, что готова была сгореть. А он... — Я сжала кулаки, пытаясь выдавить из себя ненависть, но сквозь неё прорывалась та самая, проклятая, невыносимая боль. — А он бросил меня. Как последнюю шлюшку. Оказалось, он поспорил, что трахнет меня за неделю. И выиграл.
Я почти кричала, задыхаясь, выплёскивая наружу весь свой стыд, всю свою унизительную боль.
— И я не знаю... Не знаю, откуда он взялся в моей жизни! Мне кажется, он всё подстроил! Всё было ложью! Каждое слово, каждый взгляд! — Я схватилась за голову. — А самое страшное... самое страшное, Тань... — Мой голос сорвался до шёпота, полного животного ужаса. — Он может оказаться моим братом.
Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Танька застыла, её глаза расширились от шока.
— Что? — Это было даже не слово, а выдох.
— Они все знали друг друга! — Я заломила руки, снова начиная метаться по балкону. — Мой отец, его отец и моя мать! Они были друзьями, а потом... Потом что-то случилось! Его родителей убили, а моего отца подозревали! И Дан... Он появился ниоткуда, он подошёл ко мне, он втёрся в доверие... Зачем? Чтобы отомстить? Чтобы доказать, что мой отец — убийца? Или... Или мы с ним... Я не могла даже договорить, меня снова затошнило от ужаса.
— И теперь, — я беззвучно засмеялась, смех колом встал в горле, царапая его, раздирая до боли. — Теперь я беременна. Тань! — Я взглянула в её глаза, ища ответы на свои вопросы. — Танечка, я ношу ребёнка. Ребёнка человека, который, возможно, мой брат, человека, который меня ненавидит. А я... Я его до сих пор люблю. Ненавижу и люблю так, что умираю каждый день. И я не знаю, что делать.
Я стояла, трясясь, и смотрела на Таньку, ища в её глазах хоть каплю понимания, хоть намёк на то, что я не схожу с ума. Что этот кошмар реален.
Ноги подкосились, и я упала на колени, спрятав лицо в ладонях. Моё тело тряслось от рыданий. Мне было физически больно. Эта боль выкручивала меня. Выжимала, раздавливала. Даже признавшись, я не почувствовала облегчения. Я всего лишь разделила свою ношу с ней. Вся моя гордость, всё моё упрямство растворились в этом признании. Я была просто несчастной, запуганной девчонкой, заложницей чужих войн и старых грехов. И единственным человеком, который мог понять эту боль, оказалась Танька, чья тайна, я чувствовала, была ничуть не легче моей.
— То есть... — Она подошла к окну и упёрлась лбом в стекло. — Ты хочешь сказать... Охереть! Я вот вообще не понимаю, на кой хер ты всё это затеяла? Ведь можно было проще. — Она обернулась. — Пошла, сдала анализы, убедилась, что это так... Ну или не так, а потом...
— А что потом, Тань? — всхлипнула я, смахивая слёзы. — Ты знаешь, как это стыдно? — Прикусив губы, отвернулась, вспоминая взгляд врачихи, когда я ей сказала, что, возможно, беременна от родного брата. Её презрительно поджатые губы и липкий взгляд, скользнувший по мне. — Я не могу. Вот оно, лежит направление. Я даже позвонила, пытаясь записаться. Очередь, и это платно, на месяц вперёд, и делают ещё недели две. Да я с ума сойду, пока дождусь!
— А сейчас ты, пиздец, какая спокойная? Так губы трясутся, от спокойствия... — Хмыкнула она, подходя и медленно, чуть морщась, опустилась рядом со мной на пол. — что просто ахтунг.
— Тань, проехали. — выдохнула я, — А у тебя-то как? Вроде уж пора?
— Даже не начинай! — простонала Танька, — Трындец, мы уже все сроки профукали, Стэф... — Вздохнула она, кладя руку на живот. — Уже сорок первая неделя, а он даже чемоданы не собирает... У меня такое ощущение, что он собирается сидеть
