с гулким, резким звуком, заставив меня поморщиться, как от зубной боли. Мир за окном снова поплыл мимо. Но всё было по-другому. Он словно потерял краски, став чёрно-белым.
Я сидела и смотрела в никуда, в это чёрно-белое безмолвие, и где-то очень глубоко, под толщей льда, в которое превратилось моё сердце, медленно, мучительно умирала последняя часть меня. Та, что ещё могла любить. Та, что ещё могла чувствовать боль. Та, что была матерью. А ночью я мчалась в машине на окраину посёлка, к самому лесу.
Я не помнила дороги. Но неслась вперёд сквозь начинающуюся метель, рискуя слететь с дороги и завязнуть в этом ледяном белом плену. Но меня гнала вперёд потребность бежать. Бежать от того холодного кабинета, от взгляда отца, от себя самой — от той, что поставила подпись. Потому что боль и ярость выкручивали меня, выламывали каждую косточку, разрывали душу на куски, разметеливая их в бесконечности.
Снег хрустел под ногами, забивался в кроссовки, делая их неподъёмными снежными оковалками. Он забивался за воротник, рвал волосы и слепил глаза. Я бежала, спотыкаясь о корни, хватая ртом морозный воздух, который обжигал лёгкие, но не мог спасти меня от жгущего яда, разъедающего меня изнутри.
Ветви деревьев хлестали по лицу, словно пытаясь остановить, образумить. Но я не останавливалась. Я бежала к единственному месту, где когда-то была счастлива. К старой охотничьей избушке на берегу ручья.
Вот и он, покосившийся сруб, почти невидимый под шапкой снега. Я толкнула скрипучую дверь и влетела внутрь, рухнув на колени на замшелый, пыльный пол. Запах старого дерева, влажной земли и... и чего-то ещё. Давно забытого. Счастья.
И тут меня накрыло.
Не рыдания. Не истерика. Волна воспоминаний, такая яркая и такая болезненная, что я согнулась пополам, зажимая рот рукой, чтобы не закричать.
Мама. Она сидела на этом самом полу, на старой медвежьей шкуре возле камина, в котором трещали дрова. Танцующий огонь освещал её лицо, окрашивая её густые каштановые волосы огненно-красными бликами. А я, маленькая, устроилась у неё на коленях. За окном, так же, как и сейчас, выла метель, а она читала мне сказку. Не про злых колдунов и страшных драконов. Про добрых волшебниц, которые всегда приходят на помощь. Про принцев, которые находят своих принцесс не по размеру туфельки, а по свету в душе.
«И они жили долго и счастливо, моя радость, — её голос, тёплый и нежный, обволакивает меня. Мои глаза почти закрываются. На щеках играет румянец. — И у тебя всё будет хорошо. Ты вырастешь, встретишь своего принца, и он сделает тебя самой счастливой на свете».
Я верю. Я верю каждому её слову. Пахнет хлебом, который она испекла в русской печи, которую складывал папа, тогда ещё он был папой, а не отцом, и яблоками, привезёнными из города. Пахнет безопасностью. Пахнет любовью.
Слёзы хлынули ручьём, горячие, солёные, безнадёжные. Я сжимала руками живот, где тихо шевелилась новая жизнь, и рыдала, как тогда, в детстве, когда разбивала коленку. Но сейчас не было никого, кто бы прижал меня к груди и сказал, что всё будет хорошо.
Всё будет хорошо.
Ложь. Всё было хуже некуда. Её принц, мой отец, оказался монстром. А мой... мой принц оказался подлецом, для которого я была только возможностью отомстить. И я, такая глупая, такая наивная, поверила в сказку. Я позволила ему втереться в доверие, позволила себе полюбить, а потом... потом подписала смертный приговор нашему ребёнку. За что? За жалкие клочки бумаги, за правду, которая, я теперь это понимала, уже ничего не изменит.
Кусая губы в кровь, я колотила кулаками по старому скрипучему полу, пытаясь заглушить боль внутри. Но она была сильнее. Она выла во мне, рвала на части, требовала ответа. Какой смысл теперь в этой правде? Что я скажу этому малышу, если... когда... мы уйдём? «Прости, я спасла нас, продав тебя за дневник твоей бабушки»?
Всё моё тело трясло от рыданий. Я лежала на холодном полу, эмоционально вымотанная, опустошённая, и смотрела в потолок, где плесень и паутина рисовали причудливые, уродливые узоры. Узоры моей жизни.
Снег за окном всё усиливался, заметая следы. Заметая прошлое. Но внутри ничего не заметало. Там оставалась жгучая, незаживающая рана. И тихий, предательский удар где-то в глубине — вечное напоминание о цене, которую я заплатила. Цене, которая оказалась дороже любой правды.
— Ненавижу!
Этот крик вырвался из самой глубины души, из того самого места, где когда-то жила вера, надежда и та самая, дурацкая, детская любовь. Он разорвал ледяную пелену молчания, сотряс стены старой избушки.
— НЕНАВИЖУ!
Каждого. Каждого, кто прикоснулся к моей жизни и оставил на ней грязный, липкий след. Отца, который превратил меня в разменную монету. И его... Дана. Человека, который подарил мне небо, а потом вырвал его с корнями, оставив после себя лишь выжженную пустыню.
Шатаясь, не видя ничего сквозь пелену слёз, я подошла к дальней стене, к тому самому растрескавшемуся бревну. Пальцы, дрожащие и непослушные, нашли знакомую щель. Я с силой дёрнула, и кусок гнилой древесины подался, открыв тайник. Наш с мамой. Тайник, о котором не знал никто.
Там лежал он. Старый, тяжёлый «Маузер С-96», завёрнутый в промасленную тряпку. Мама называла его «наш страж». Показывала мне, как его чистить, как заряжать. Говорила, что в жизни бывает всякое, и женщина должна уметь постоять за себя. Я смеялась тогда. Сейчас — нет.
Я вытащила его. Холод металла обжёг ладонь. Рядом лежала коробка с патронами, тускло поблёскивавшая в полумраке. Я, рыдая, размазывая слёзы по грязным щекам, на ощупь, по памяти, вставила обойму. Глухой, металлический щелчок.
Я вышла на улицу. Ледяной ветер ударил в лицо наотмашь, слепя, обжигая кожу. Но я не чувствовала холода. Внутри горел ад.
Я подняла тяжёлый пистолет. Перед глазами, как призраки, вставали они.
ОТЕЦ. Стоит в своём кабинете, с холодными, пустыми глазами, протягивая мне ручку для подписи.
— За маму! — завыла я, и палец спустил курок.
Глухой хлопок, странно тихий в завывании ветра. Призрак отца разлетелся на тысячи снежинок.
ДАН. Стоит передо мной, с той своей хищной, обезоруживающей улыбкой. Смотрит так, будто я — всё, что у него есть.
— За меня! — крикнула я, и снова выстрел. — За то, что ушёл! За то, что бросил нас!
Его образ дрогнул и растаял в белой пелене, оставив после лишь горький привкус предательства и боли.
Я стреляла снова и снова. В Сидорчкуа. В адвоката. В каждого призрака, каждого демона, что терзал мою душу. Каждый выстрел был
