двумя руками. И жаловалась на непобъёмную грудь, которая подтекала постоянно. Я уже в тысячный раз себе снова и снова задавала один и тот же вопрос: как? Как мы докатились с ней до такой жизни? Жизни, построенной на лжи?
— Всё, — она подошла к окну и выглянула во двор, — всё готово. — Её голос прозвучал неестественно бодро. — Машина подана.
Я кивнула, сделав последний глубокий вдох перед выходом на эшафот. Длинный, бесконечно длинный коридор, и каждый шаг гулким эхом по нервам. Я уже почти дошла до лестницы, ведущей вниз, к лимузину, к Арсению, к новой жизни в аду, как вдруг остановилась.
Дура, идиотка! Тетрадь! Я вчера так и оставила её на столе, перед компом.
— Тат, подожди меня, я быстро. — прошептала я, касаясь ладонью её плеча, разворачиваясь и быстрым шагом возвращаясь в комнату, проклиная путающееся между ногами платье.
— Стэф! В зеркало посмотри. Примета плохая! — Крикнула Танька мне в спину.
— Примета плохая! — шипела я, стиснув зубы, закрывая тетрадь и убирая её в свой тайник. — Куда уж хуже!
И снова по коридору, мечтая только об одном, чтобы этот день закончился. Чтобы я наконец оставила весь этот фарс позади. Я даже не поняла, почему пролетела мимо лестницы, почему пошла дальше, понимая свою ошибку уже почти у кабинета отца, разворачиваясь. Путаясь в платье и чуть не падая, в последний момент хватаясь за перила…
...когда до меня донеслись голоса. Из кабинета отца. Приглушённые, но настолько яростные, что даже сквозь толстую дверь чувствовалось напряжение.
Я замерла. Сердце почему-то ёкнуло, предчувствуя недоброе.
— Уходи! — кричало внутри всё. — Просто разворачивайся и уходи! Что вы ещё не сказали друг другу?
Но, боже мой! Когда же я слушала свой голос? И я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги стали тяжёлыми, они словно налились свинцом. Я шла по коридору, и с каждым шагом голоса становились отчётливее. И с каждым шагом холод внутри разливался, накрывая меня с головой. Я узнала эти голоса. Мужчина и женщина за этими дверями. Два голоса, и каждый слишком узнаваем.
Её голос. Таньки. Но не тот, который я знала — весёлый, задорный. Это был сдавленный, дрожащий от ярости и боли шёпот, который я слышала лишь однажды — на балконе, когда она говорила об отце своего ребёнка.
И его голос. Отца. Жёсткий, холодный, с тем самым металлическим оттенком, который появлялся, когда он был вне себя.
Нет. Не может быть. Это паранойя. Усталость.
Я была уже у самой двери. Рука сама потянулась к ручке, но не стала её открывать. Я прильнула к щели, затаив дыхание.
—...никогда не прощу тебе этого! — это была Танька, её голос сорвался на крик. — Ты использовал меня! Ты знал!
— Успокойся, немедленно прекрати истерику. — Голос отца был бездушно-спокоен, но в нём слышалось напряжение. — Ты сама сделала свой выбор. Никто не заставлял тебя приходить ко мне той ночью.
— Я была пьяна! Я не понимала! А ты... ты всё просчитал, как всегда!
Лёд пронзил меня с головы до ног. По спине побежали мурашки. Та ночь. Тот самый «один раз», о котором она говорила с такой болью.
— Ребёнок мой, — прозвучал голос отца, и в нём впервые зазвучало нечто, отдалённо напоминающее... неуверенность? — И я позабочусь о нём. Но ты не должна ничего говорить моей дочери. Ни слова.
— Позаботишься? О нём? Так же, как о Стэф? Не смеши меня! — в голосе Таньки появилась ярость. — Ты продаёшь свою дочь, как вещь! Ради чего? Ради своих амбиций?
— Не смей судить меня! — его голос грянул, как удар хлыста. — Ты ни черта не знаешь! Никто ни черта не знает! И не узнает никогда!
Я не могла в это поверить. Похоже, мой маятник даже не собирался останавливаться, а раскачивался всё сильнее и сильнее. Уже шарахая по мне со всей дури. Сойти с ума! Да я уже походу вертанулась.
Как? Когда? Как он посмел? Танька? Да Танька — дура малолетняя, такая же, как я! Повелась на красивого мужика и растаяла. Позволив ему всё! А он? Невероятно! Значит, я замуж хер пойми за кого, а он… Он собрался отобрать у неё ребёнка! Да я чуть не рассмеялась! У Татки? Ребёнка? Держите меня семеро! Да она по кирпичику разнесёт этот дом!
Я стояла, не в силах пошевелиться, когда дверь кабинета резко открылась. На пороге возникла Танька. Её лицо было мокрым от слёз, губы дрожали. Увидев меня, она застыла, и в её глазах мелькнул такой ужас и стыд, что никаких сомнений не осталось.
Мы смотрели друг на друга — невеста в ослепительно-белом платье и её подруга, только что вышедшая от отца этой самой невесты.
— Стэф... — прошептала она.
— Не надо, Тат... — сквозь слёзы улыбнулась я, протягивая к ней руки. — Иди сюда, дура-дурацкая!
Мы стояли и обнимались. Две плачущие идиотки, которые, танцуя с огромными маракасами, спустили свою жизнь в унитаз. И как так получилось, что мы обе выбрали подлецов?
— Ты любишь его? — тихо спросила я, смахивая слёзы.
— Ненавижу. — сквозь зубы прошипела она.
— Я тоже. — улыбнувшись, прикусила губы, оглядывая её с ног до головы. — Преврати его жизнь в ад!
* * *
Лимузин, украшенный лентами, плыл по заснеженным улицам, как катафалк. Я сидела, глядя в окно, но не видела ни сверкающих витрин, ни спешащих людей. Перед моими глазами стоял порог того самого здания, за которым должна была закончиться эта пытка. Свобода была так близко, что я почти чувствовала её вкус — горький, как пепел, но такой желанный.
Осталось совсем немного. Подпись. Кольцо на палец. И всё. Каждый получит своё: отец — этот брак, который непонятно на кой хрен ему сдался, я — дневник матери, тоже вот непонятно, на кой хрен, но я чувствовала своей задницей, этим самым компасом, который никогда не давал промашек, что мне это нужно. Прямо-таки жизненно необходимо! А потом...
— Потом мы исчезнем. — шепнула я, закрывая живот рукой. — Мы с тобой, малыш. Навсегда.
Машина остановилась. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось с новой, лихорадочной силой. Дверь открыл водитель. Холодный воздух ударил в лицо. Я сделала глубокий вдох, собрала в комок всю свою волю и вышла.
Подняв голову, я смотрела на небо. Серое, висящее так низко, что казалось, протяни руку и коснёшься тяжёлый облаков, распоротых кем-то наверху, сыпавших свой белый холодный пух.
Где-то там, за этими облаками потерялся мой ангел. А жаль. Сколько я начудила в своей жизни всего лишь за пять месяцев. Пять! И последствия мне
