попыткой выжечь эту боль, выпустить наружу ту ярость, что разрывала меня изнутри.
Патроны кончились. Затвор встал на затворную задержку. Внезапно наступившая тишина оглушила. Снег падал на раскалённый ствол, шипя и испаряясь.
Всё. Пусто.
Ни облегчения. Ни торжества. Только всепоглощающая, давящая пустота. Ярость исчезла, она методично вылетела по кускам с каждой пулей, а боль... Боль осталась. Она была теперь тихой, глухой, вросшей в самое нутро.
Ноги подкосились. Я рухнула в снег, глубокий и холодный, как моё отчаяние. Оружие выскользнуло из ослабевших пальцев. Я лежала на спине, и снежинки падали на моё лицо, смешиваясь с горячими, бесполезными слезами. Они текли ручьями, беззвучные, горькие. Рыдания сдавили горло, волнами сотрясая всё тело, отдавая болезненными спазмами внизу живота.
Я проиграла. Не им. Себе. Той, что когда-то верила в сказки. Той, что была способна любить. Я стреляла в призраков, а убивала последние остатки себя. Теперь во мне не осталось ничего. Ни ненависти. Ни любви. Только снег, холод и всепоглощающая, бесконечная усталость.
Нет больше девочки, так верившей в сказку. Теперь есть холодная сука, которая порвёт любого, кто встанет на её пути.
— Не бойся, маленький, — я медленно встала, смахивая слёзы, улыбаясь, вглядываясь в пустоту ночи. — Мама никому не даст тебя в обиду! Мы уничтожим их всех. До единого!
Глава 59
Рассвет
Уставилась на… Господи, что это такое? Я листала пожелтевшие страницы, вглядываясь в строчки. Ничего. Пустота. Полная абракадабра. Страницы были испещрены столбцами цифр, дат, фамилий, которые ничего мне не говорили. «Воронов», «Клыков», «Шершень». Между ними — странные значки, похожие на шифр: треугольники, перечёркнутые круги, стрелки.
Сердце, уже онемевшее, снова заныло от разочарования. Я ждала ответов. Ждала понять её, маму, её боль, её тайны. Что случилось тогда? Какая кошка пробежала между моим отцом и Соболевым? При чём здесь мама? А получила... какой-то шифрованный отчёт.
«Почему? — стучало в висках. — Почему ты это прятала? Что в этом такого страшного? Страшного настолько, что ты спрятала её там, где никто никогда и искать не будет».
Да я бы тоже её не заметила, если бы не отошла доска. Я уже положила ствол на место, когда увидела, что исчезла коробка с патронами. Я оглянулась. На столе её тоже не было, и тогда я сунула в нишу руку. Пальцы сразу провалились в отверстие, в которое упала коробка, именно там и лежала эта тетрадь.
Я вглядывалась в каракули, в цифры, пытаясь найти логику, ключ. Часы пролетели незаметно. Рассвет сменился хмурым утром. Голова раскалывалась от напряжения, глаза слипались.
«14.03.2003 — 500 — Воронов — Δ»
«22.07.2003 — 150 — Клыков — Ø»
«10.11.2003 — 750 — Шершень — →В.»
«U17 — 6-45»
Что это? Платежи? Даты? Коды операций? А эти значки? «Δ» — что, треугольник? «Ø» — перечёркнутый круг? «→» — стрелка? Что такое U17?
Я схватила карандаш и на чистом листе стала выписывать всё подряд, ища закономерности, ассоциации. Может, это географические обозначения? Или коды валют? Или... или что-то, связанное с отцом? С его бизнесом?
Мысли путались, усталость брала своё. Я уже почти готова была швырнуть эту чёртову тетрадь в стену, как мой взгляд упал на одну из последних записей.
«15.05.2004 — 0 — Соболь — †»
Дата. Ноль. Фамилия. И... крест. †. Символ смерти.
Дата была за месяц до той самой трагедии. До расстрела семьи Соболевых.
Кровь застыла в жилах. Я снова пролистала страницы назад, отыскивая другие упоминания этой фамилии. И нашла. Запись за год до этого.
«20.04.2003 — 200 — Соболь — ✓»
Галочка. Знак выполнения? Согласия?
Я откинулась на спинку стула, в глазах потемнело. Эта тетрадь... это не дневник. Это был учёт. Учёт чего-то тёмного. Опасного. И фамилия Соболь, фамилия отца Даниила, была вписана в эти колонки. Сначала с галочкой. Потом — с крестом.
Мама не просто знала о том, что происходит. Она это фиксировала. Она вела учёт. Но чему? Платежам? Заказам? Угрозам?
И самый главный, самый страшный вопрос: на чьей стороне она была? Была ли она жертвой, пытавшейся собрать улики? Или... соучастницей?
Я сидела и смотрела на эти беспощадные, бездушные строчки, и последние остатки той, детской иллюзии безоблачного счастья превратились в пепел. Холодный и мёртвый. Она оставила мне не утешение. Она оставила мне головоломку, разгадка которой могла оказаться смертельной. И я теперь была обязана её разгадать. Потому что иначе эта тайна поглотит и меня, и моего ребёнка, как поглотила её.
От моей прошлой жизни уже не осталось ничего. А новая, на пороге которой я сейчас стояла, напоминала бег по вертикали, и я могла сорваться в любую секунду.
Два дня в тумане. Я не хотела ни с кем разговаривать, никого видеть. Я сидела куклой, у которой вырвали душу, у окна, у окна и смотрела на проклятый снег, который так и сыпал. Он был анестезией моей боли. И только ночами, когда огромный дом погружался в гробовую тишину, я давала себе свободу. Я плакала. Навзрыд, зарывшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал. А потом сидела над старой тетрадью, выискивая способы решения этой головоломки. Но чем дольше я сидела, тем чётче у меня было ощущение, что я бьюсь лбом в стену. Пока не свалилась в беспробудный сон, надеясь только на одно, что это последняя моя ночь в этом доме.
Глаз было не разлепить. Голова трещала, в животе всё скручивало в болезненный узел. А что у нас сегодня? Ах да! А сегодня у меня день свадьбы.
День, который должен был стать самым счастливым, а на деле превратился в похороны моей свободы. В сделку с совестью. Я стояла перед зеркалом в дурацком, невероятно дорогом платье, которое сковывало каждое движение, утягивая мой живот до боли. Белое кружево, жемчуг, фата... и внутри — сжавшийся в каменный комок страх и ярость. Всё было не так. Платье жалo, туфли натирали, а от запаха лака для волос снова подступала тошнота.
Танька суетилась рядом, поправляя складки, но её обычная болтливость куда-то испарилась. Вместо этого — напряжённое молчание и какая-то отстранённость. Её взгляд был пустым, устремлённым куда-то внутрь себя. Она уже родила. Прекрасного мальчугана почти под пять кило весом. Щекастый, вечно голодный крикун. Роды начались ещё две недели назад, её еле успели довезти до роддома, и сейчас тёмные тени под глазами и нервно сжатые губы говорили о том, что ей очень тяжело. Она постоянно тихонько постанывала и выгибалась, обхватывая поясницу
