Дмитрий Быков - Тринадцатый апостол. Маяковский: Трагедия-буфф в шести действиях

Просветление мира
Застыли докладчики всех заседаний,
не могут закончить начатый жест.
Как были,
             рот разинув,
                                 сюда они
смотрят на рождество из рождеств.
Им видима жизнь
                  от дрязг и до дрязг.
Дом их —
           единая будняя тина.
Будто в себя,
                    в меня смотрясь,
ждали
                смертельной любви поединок.
Окаменели сиренные рокоты.
Колес и шагов суматоха не вертит.
Лишь поле дуэли
                       да время-доктор
с бескрайним бинтом исцеляющей смерти.
Москва —
             за Москвой поля примолкли.
Моря —
                 за морями горы стройны.
Вселенная
            вся
                    как будто в бинокле,
в огромном бинокле (с другой стороны).
Горизонт распрямился
            ровно-ровно.
Тесьма.
           Натянут бечевкой тугой.
Край один —
              я в моей комнате,
ты в своей комнате — край другой.
А между —
              такая,
                         какая не снится,
какая-то гордая белой обновой,
через вселенную
                         легла Мясницкая
миниатюрой кости слоновой.
Ясность.
            Прозрачнейшей ясностью пытка.
В Мясницкой
                деталью искуснейшей выточки
кабель
              тонюсенький —
                               ну, просто нитка!
И всё
             вот на этой вот держится ниточке.

Арап —
         миражей шулер —
                       по окнам
разметил нагло веселия крап.
Колода стекла
        торжеством яркоогним
сияет нагло у ночи из лап.

Это «Ночь», конечно.
А это?

Большая,
            неси по векам-Араратам
сквозь небо потопа
           ковчегом-ковшом!
С борта
               звездолётом
                        медведьинским братом
горланю стихи мирозданию в шум.

Столбовой отец мой
                       дворянин,
кожа на моих руках тонка.
Может,
            я стихами выхлебаю дни,
и не увидав токарного станка.
Но дыханием моим,
          сердцебиеньем,
                                 голосом,
каждым острием издыбленного в ужас волоса,
дырами ноздрей,
               гвоздями глаз,
зубом, исскрежещенным в звериный лязг,
ёжью кожи,
              гнева брови сборами,
триллионом пор,
            дословно —
                        всеми по рами
в осень,
          в зиму,
                      в весну,
                                  в лето,
в день,
             в сон
не приемлю,
                    ненавижу это
всё.

Воздух в воздух,
             будто камень в камень,
недоступная для тленов и крошений,
рассиявшись,
                      высится веками
мастерская человечьих воскрешений.
Вот он,
            большелобый
                                   тихий химик,
перед опытом наморщил лоб.
Книга —
        «Вся земля», —
                          выискивает имя.
Век двадцатый.
                 Воскресить кого б?
— Маяковский вот…
                    Поищем ярче лица —
недостаточно поэт красив. —
Крикну я
             вот с этой,
                         с нынешней страницы:
— Не листай страницы!
             Воскреси!
Сердце мне вложи!
               Кровищу —
                        до последних жил.
В череп мысль вдолби!
Я свое, земное, не дожил,
на земле
            свое не долюбил.
Был я сажень ростом.
                А на что мне сажень?
Для таких работ годна и тля.
Перышком скрипел я, в комнатенку всажен,
вплющился очками в комнатный футляр.
Что хотите, буду делать даром —
         чистить,
                       мыть,
                             стеречь,
                                      мотаться,
                                                      месть.
Я могу служить у вас
            хотя б швейцаром.
Швейцары у вас есть?
Был я весел —
               толк веселым есть ли,
если горе наше непролазно?
Нынче
               обнажают зубы если,
только, чтоб хватить,
               чтоб лязгнуть.
Мало ль что бывает —
               тяжесть
                              или горе…
Позовите!
       Пригодится шутка дурья.
Я шарадами гипербол,
                   аллегорий
буду развлекать,
                  стихами балагуря.
Я любил…
       Не стоит в старом рыться.
Больно?
              Пусть…
                            Живешь и болью дорожась.
Я зверье еще люблю —
            у вас
                   зверинцы
есть?
Пустите к зверю в сторожа.
Я люблю зверье.
            Увидишь собачонку —
тут у булочной одна —
            сплошная плешь, —
из себя
           и то готов достать печенку.
Мне не жалко, дорогая,
          ешь!
Может,
          может быть,
                      когда-нибудь
                              дорожкой зоологических аллей
и она —
           она зверей любила —
                             тоже ступит в сад,
улыбаясь,
             вот такая,
                  как на карточке в столе.
Она красивая —
                         ее, наверно, воскресят.