другу, и перекликались, как в глухом лесу. Лошадей не было.
Я вернулась. И, уже взявшись за веревочную петлю двери, рассмеялась — лошади-то у нас в этот раз белые! Не надо искать их так далеко, как мы ходили. Надо искать где-то поблизости, только прощупывать каждый метр. Я покричала в белые облака тумана, лежащие вокруг на земле. Откуда-то снизу ответил проводник. Потом пришли они с Володей, полагая, что я нашла лошадей. Мы стали прочесывать каждый шаг. Туман колыхался, растягивался. На лошадей буквально наткнулись. Белые лошади в белом предрассветном тумане.
ПОД БОКОМ У ПОЛЮСА ХОЛОДА
Будто въехали в невидимый еще среди деревьев город — под ногами началась плоская и ровная мостовая, выложенная крупной галькой бурого песчаника. Камень к камешку, будто клали умелые руки. Значит, близко источник, потому что это наледная поляна. Такие ровные места создают наледи, лежащие много лет. В который уже раз жаркое лето преподносит нам сюрпризы: многолетняя, «нетающая», как ее называли наледь, к которой я так стремилась, растаяла. Собственно, эта наледная поляна — русло ручья; сейчас оно сухое, а ручей бежит журча под берегом, изредка сверкая из-под густых бровей нависающей сверху травы и корней.
Источник выходит субаквально — под водой круглого озерка метров около ста в диаметре, из трещиноватых песчаников. Вокруг озерка гряда озов — они-то и прикрывают глубинные выходы воды из коренной породы.
Из озерка вода падает невысоким водопадом, а по бокам из трещин бьют тонкие струи. Сухое русло раскрашено буро-коричневыми пятнами — следами зимних выходов сильножелезистых источников.
Берега русла иссечены глубокими, до метра, трещинами. Похоже, вся местность разломана на куски. Трещины уходят в сумрак толпящихся стволов деревьев, а там, почти во мраке, видны уже знакомые нам пьедесталы, оплетенные корнями. Сверху и с боков эти «скульптуры» затянуты мхом.
Странная картина разрушения земли.
Все окружение озерка светится и горит оранжевым светом. Везде густая, сметанообразная масса охры всех оттенков — от ярко-желтого до коричневого: в воде много железа.
Другого пути к источнику нет, и мы двигаемся по этому цветному месиву. Лошади, удивленно прядая ушами, идут в ней почти по грудь, с трудом вытаскивая ярко раскрашенные ноги.
Охотники рассказывали, что зимой наледь нарастает в высоту до пяти метров, скрывая подо льдом небольшие деревья и кусты, протягивается по всей долине ручья на три километра, вливается в реку и заполняет ее русло. Где же вода? Тощенький ручеек под берегом не в силах создавать такие наледи.
Удивительное, но почти обычное для мерзлой зоны явление: зимой воды на поверхность выходит больше, чем летом. Зимнее промерзание, сливаясь с вечной мерзлотой, выжимает воду наверх, она спешит выбраться из-под земли всеми возможными путями — появляется в русле реки снизу, в трещинах скал сбоку и даже выходит в более отдаленных местах, если сопротивление ее движению там меньше. Летом же растекается по глубоко оттаивающим слоям и скрыто от глаз фильтруется к подрусловым таликам Аллах-Юня. Здесь эту реку ласково называют Аллах-Юна́ или просто Юна́.
В густой лиственничной тайге за озерком много желто-серых оз.
Мы ушли к северу дальше всех жилых мест. Мы почти под «боком» у полюса холода — Оймякона. До Оймяконской впадины по прямой не больше трехсот километров. Но температура горных пород там даже на два градуса выше, («теплее»), чем в истоках Аллах-Юня.
Аллах-Юнь рождается почти рядом с Юдомой, здесь, в Восточном Верхоянье, в современных ледниках Сунтар-Хаята, на высотах около трех тысяч метров. Питаются обе реки дождями, снегом, талыми водами громадных ледников и подземными водами.
Через завалы и озы, через труднопроходимый молодняк лиственниц пробираюсь к большому ледниковому озеру. Поверхность озера тихая, зеркальная, с отражением обрывистых скал песчаников, с нешироким галечным пляжем. Пляж темно-бронзовый — значит, и здесь зимой изливаются железистые струи источника.
В глубокой котловинке ледникового озера у самой воды я делаю анализы. Тепло — плюс восемь градусов, температура воды источника — один градус, реки — три десятых.
Вдруг подумала: а если сюда ко мне сверху пожалует медведь? Два часа назад, на пологом склоне, среди обгоревших деревьев, метрах в двухстах, мы видели двух медведей. Ветер был от них. Я приняла большого за человека. Он стоял во весь рост на двух ногах у пня и будто что-то делал. Меньший ходил вокруг и мог сойти за большую собаку. Конюх, оказавшийся тогда почти рядом со мной, показал мне на них и сказал негромко:
— Медведи, видите? Ничего, проскочим. Сейчас не тронут, хотя медведи тут неспокойные. Ягод сейчас много. Главное, чтобы лошадей не напугали — понесут.
Лошади только немного волновались, слегка жались друг к другу. С оленями бывает хуже. Они обычно приходят в крайнее возбуждение даже от свежих следов зверя и чуть не срываются с поводов.
Что-то мне стало страшно. Анализы все же заканчиваю. Потом спешно собираюсь и почти бегу к своим.
У источника горит костер. Володя с Иваном готовят обед. Володя удивляется, что я так скоро. Одну бутылку с водой принесла с собой и расположилась делать анализ у костра.
— Замерзла, — говорю я на его вопрошающий взгляд, — вот и пришла.
По утрам уже кусты, жухлые травы, осока и нижние ветки деревьев в пышном инее. Днем все тает. А едва уходит день, земля начинает источать смертный холод. Странно, непривычно ощущение холода снизу; наступление его усиливается с каждой минутой приближения вечера и кажется неотвратимым. Похоже, что скоро может погибнуть все живое, сгореть в невидимом ледяном пламени. Мощно и неуклонно, с устрашающей силой начинает работать какой-то генератор вечного холода. Он проникает сквозь нас, кажется, пронизывает и вещи…
Мы привыкли, что земля всегда друг и защитник, укрытие от ударов и холода. В ней всегда спасение. Земля, источающая холод, — предательство. Чувство, подобное тому, когда в войну становилось враждебным небо и с него падали бомбы.
Кажется, никуда не уйдешь, нигде не спрячешься. По сторонам вздымаются мощные складки намертво промерзших исполинских хребтов. Под нами скованные холодом недра в триста — четыреста метров. Что-то похожее ощущается, наверное, при землетрясении — тоже предательство Земли.
На обратном пути у озера Аласуордах, когда мы подошли к нему, едва начало темнеть. Мороз приближался к пятнадцати градусам. Я посмотрела на часы. Они стояли. Хотелось, несмотря на начинающиеся сумерки, попытаться сфотографировать озеро. Фотоаппарат не работал. От мороза быть не могло: я держала его за пазухой. «Замерзла» и стрелка барометра-анероида. Неужели все испортилось сразу и я обезоружена? Такое совпадение.
Избушки нигде не видно. На нижних ветках лиственницы поодиночке, как каменные, тяжело и неподвижно сидят громадные черные глухари. Я хлопаю в ладоши. Птица не торопясь
