которой сняли берега. Склоны долины прорезаны высоко над ее дном небольшими висячими долинками. Многие из них имеют корытообразную, так называемую троговую, типично ледниковую форму. Река кое-где подпружена громадными валунами.
На высоких террасах лежат притихшие, будто заколдованные, ледниковые озера. Как молчаливые глаза, смотрят они в небо. Каждое — в глубокой, крутосклонной впадине. Спуститься-скатиться к ним не просто. Некоторые размером до полкилометра. Мы насчитали их десятки. Над термокарстовыми озерками кривыми ятаганами нависли деревья, цепляющиеся за сползающий грунт.
Длинные трещины под ногами предательски скрыты высокой травой, и все они как западни для лошадей. Тропа обвалилась. Громадные полигоны скользят в реку вместе с растущими на них деревьями. Впечатление катастрофы. Обвалы иногда преграждают путь реке, и она, обходя их, усиливает подмыв другого берега. В основном они разрушаются в паводки.
То болота, то топкая равнина с лесом, бурелом, горелые деревья, сухостой, то пыльные тропы, насквозь просушенные летней жарой с таким густым и толстым слоем лёссовидных суглинков, что из-под копыт лошадей поднимается вверх плотная, почти белая масса и долго висит в воздухе. В удушливых облаках бредем наобум и напряженно смотрим вниз.
Мы идем через долины Сегинэ. Поднимаемся вверх по ущелью. На развилке, почти у перевала, на земле свежие следы лошадиных копыт и галоша. Скоро мы увидели понуро стоящую у дерева лошадь и на ней двоих мужчин, одного спящего на луке седла и другого сидящего задом наперед. Он подпрыгивает и вопит тонким, срывающимся голосом:
— Милочки вы мои, дорогие наши спасители, скореичка сюда. Совсем спуталися мы, куда ехать — не знаем, братень мой заснул… — И вдруг страшно орет: — Петяй, а Петяй, слышь, до дому теперь поедем, ночеваить тута не будем…
Оба пьяны. Проснувшийся бормочет что-то о рождении не то сына, не то внука, поминает бражку и снова засыпает. Так они и поехали за нами, один — уснувший на шее лошади, другой — сидящий задом наперед.
Это была странная ночевка — среди гостей и шума, в крохотной проходной комнате, вроде кабины лифта. Кроме меня, лежащей на деревянном рундучке, покрытом шкурой оленя, в комнатушке четверо, из них двое гостей. Стол придвинут к рундучку, на нем, прижимая меня к стене, сидят хозяева. Володя спит в тамбуре на полу, на двух наших спальных мешках, и я ему безнадежно завидую.
Электрическая лампочка без абажура бьет в глаза. Гости пьют спирт, вытирают пот, разговаривают, хохочут.
— Это что, разве тут нельма!.. Эх, я в Тикси жил, ты скажи, ты ел двухдневную нельму? Ну, только что пойманную и засоленную всего два дня? Она светится, как стекло, прозрачная, насквозь смотреть можно…
— Ну, ну, ты не того…
— А что? Верно слово, не брешу… А вкус какой!
Сколько кто убил белок зимой, а почему куропатки стали жесткие, а Василий, хват, мало ему денег выдали за прошлый год, обратно подался на тот же ключ. Машка, вредная баба, третий раз замуж вышла. Пользуется, что на дальнем прииске одни мужики.
Рано утром, когда долина еще не сбросила седые ночные парики с деревьев и трав, я осматриваю в промерзших распадках выходы крохотных родничков, покрытых тончайшими кружевами белого ночного льда. Подо льдом перекатывается темная вода.
Воздух кристально чист, и, как увеличительное стекло, он приближает дальний склон. Вижу белых наших лошадей и удивляюсь, почему их только две.
Дома Иван весело ухмыляется:
— Пошто наши кони туда пойдут? Я для них опять же сеном разжился, пусть отдыхают, им завтра вон куда идти. То лоси были, их тут-ко полно. И все белые.
О Сегинэ было написано так: «На теневых склонах, так называемых «сиверах», повсеместно наблюдаются современные ледниковые покровы. В нижней части склона, от русла речки до высоты сто пятьдесят — двести метров, лежит сплошной слой льда высотой один-полтора метра, прикрытый слоем двадцать — сорок сантиметров, на котором растет мелкая, с искривленными стволами лиственница. Лед слегка загрязнен примесью ила и пронизан отмершими корнями и мхом.
Так как в нижней части у самого русла склон более крут, часто почти вертикален, то на нем образуются небольшие языки нависающего ледяного покрова с явными признаками движения. Поверхность ледяного покрова ступенчатая. Эти ледниковые покровы, по-видимому, остались от ледниковой эпохи…»
Вооружившись всеми нашими «доспехами», мы с Володей делаем первую разведку: снимаем мох, расчищаем поверхность земли от корней кустарников и веток деревьев, от тяжей брусники, роем закопушки. Протаяло всего до тридцати сантиметров, а мороз уже начал новое промерзание сверху.
Текстура льда, то есть взаимное расположение кристаллов в небольших прослойках его, показывала, что лед образовался от замерзания поверхностной воды и конденсации водяных паров на охлажденной поверхности земли под мхом.
Каньон реки Сегинэ где-то в середине течения узкий, как щель; грунт склонов над каньоном ползет — лес стоит чуть не перпендикулярно поверхности земли. Земля затянута мхом, как современные гостиницы синтетическим ковром, и на нем пестрят, будто протертые, пятна бело-серого ягеля. Дно долины заполнено грязевыми массами со стволами деревьев на высоту двух-, трехэтажного дома. Сбоку видны старые и совсем свежие наслоения.
Может быть, от таяния тех ледничков образовался этот гибельный свал? Но тогда поверхность была бы вся изрыта ямами. Мерзлый мох, темно-коричневый, разлагающийся со страшным запахом аммиака, со льдом и снегом, подтверждал, что он не раз оттаивал. Ощупывали долину глазами, руками, долбили кайлой, рыли лопатой. Прошли все указанные участки. Ничего. Никаких ледников не обнаружили.
Ученый, конечно, видел то, что описал, но явно поспешил с выводами.
На другой день мы съездили на лошадях к охотникам. Их было двое, с задубелыми от холода лицами. Охотники жили в шалаше. Ночами костра не жгли, обогревались, как они смеются, куревом. Внимательно выслушав меня, сказали:
— Встречаются места, где на сиверах, верно, попадается под мхом ледок, но небольшой, на четверть и то не будет, но не там, не на Сегинэ. А метр, да чтобы с языками, такого не видели.
То же подтвердили и местные жители.
Как влекло меня в эту долину, к этим склонам, как мне хотелось, чтобы вестники древней эпохи были… Увы! Ничего не нашли. Леднички пропали, значит, были они не от ледниковой эпохи и растаяли в это жаркое лето. А может, и раньше…
Поднялись еще в глубокой темноте. Володя и проводник долго искали лошадей, они как сгинули. Потом я тоже пошла искать. Белый, густой туман заполнял все пространство между деревьями и кустами, и свет луны с поразительной четкостью высвечивал пышные веера пожелтевших трав на маревых кочках и окна мерцающей черной воды между ними.
Похрустывала подмерзшая ночью земля; мы ходили в тумане, невидимые друг
