поворачивает ко мне голову. Иван целится с расстояния чуть ли не в полтора метра — при желании птицу вообще можно взять руками, он почти упирает в нее дуло своего ружья. Осечка. Не торопясь целится снова. Опять осечка. Ружье не работает. Я трясу ветку, и птица нехотя взлетает.
Что с нашими «инструментами»?
Эманация холода от земли, кажется, достигла здесь предела. Холод сверху и снизу — два начала соединились. Внутри у меня все заледенело, и тело уже не ощущалось. С каждой минутой вместе с холодом в меня проникала какая-то необъяснимая тревога. Это было что-то вроде психической атаки, постепенно усиливающейся. И дело, конечно, не в этих пятнадцати градусах: мне приходилось работать зимой в тайге и ночевать при тридцати — сорока градусах мороза.
И трудно представить, что в Тбилиси сейчас жарко и город полон хризантем. Хризантемы корзинами носят на головах смуглые, красивые мужчины, и на спине у них ходят мускулы в такт каждому их шагу. Хризантемы на тротуарах в ведрах и корзинах, в руках женщин, в окнах магазинов и домов…
Лошади будто чувствуют то стремительное и опасное, что происходит с землей и человеком: они убыстряют шаг и даже вроде как-то подпрыгивают слегка; бежать с грузом они не могут, а если бы могли, то, кажется, помчались бы…
Но все это недолго. Наваждение проходит. Мы, как и прежде, сидим на них, на этих небольших белых лошадках, покрытых инеем. И в инее наши шапки, в инее ресницы и волосы и даже лицо. И так же звенят котелки и ведро на Володиной лошади, и это теперь успокаивает. Все, как прежде, только мир вокруг выбелился, и, похоже, навсегда.
Все же скорее под надежный кров, к жилью или к тому месту, которое мы сделаем жилым.
Удивительно, что крохотный кусочек человеческого уюта — наши обживаемые на одну ночь, заброшенные, все в щелях «дома», дают ощущение надежности. И еще странно — ведь лошади ночами остаются без укрытия, но они тоже успокаиваются около этого утлого, непрочного пристанища.
Поздно ночью добрались в свой упрямый дом в поселке. Почувствовали его поистине нашим домом. Как-то проскочили в темноте места, где днем спотыкались. Подобное было когда-то в моей жизни: проснувшись в малюсенькой шустеровской палатке на леднике Двуязычном, в Центральном Кавказе, мы ахнули, увидев, через какие зияющие, глубочайшие трещины, бок о бок, одна к другой, прошли ночью в густом тумане. Днем и шагу сделать было нельзя.
Все мои аппараты утром работали. Вчерашний их саботаж остался загадкой.
Так глухи стали вечера, так темны ночи. В обратный путь выходим рано. Кое-где сквозь облака видны слепые звезды. Рассветает туго, туман, мороз. Грузимся молча. Потом туман поднимается, рассеивается, солнце незаметно слизывает цветы морозного инея. Слева и справа появляется слабое потрескивание — оттаивают травы. Теряется отчетливость и объемность каждой травинки. Острота утреннего свежего воздуха, казавшаяся такой щедрой, что ее должно хватить на весь день, пропадает. Все потухает, никнет, опадает. Гаснет сверкание обмерзших за ночь кустарников, матово жухнет лед в лужах.
Часам к двенадцати дня я постепенно, не слезая с лошади, снимаю с себя по очереди свитер, шерстяной джемпер и остаюсь в футболке с закатанными рукавами. Потом, когда нет сил терпеть жару, оборачиваюсь к Володе (его лошадь неизменно идет за моей), чтобы он проверил температуру пращой. Володя с напряженным и серьезным видом слезает с лошади, достает пращу и, будто священнодействуя, вертит ее. Сев на лошадь, запоздало удивляется — вот, оказывается, как жарко — и начинает раздеваться.
Мы насытились краем. Узнали его, немного даже изучили. Надышались запахами его рассветов и тишины, наслушались его ночей, полных неповторимых звуков. Начался наш путь домой.
ВЕЧНОЕ ХРАНИЛИЩЕ
Уже можно подводить итоги. Вспоминаю каждый наш день и час.
За день до отъезда Шугова решила сделать ему прощальный подарок. Утром я сказала:
— Хочу сегодня показать вам что-то. Пойдем вдвоем.
Мы взяли фонарики, веревку, белые дощечки, которые мы с Володей бросаем иногда на поворотах в штольнях, чтобы не запутаться. Мы направились к ближайшей шахте.
Он пошел без раздумий, ничего не спрашивая. Штольни были заброшены, но мы их уже осматривали, и я примерно знала расположение рассечек и отводов. Шахта имела небольшую деревянную лестницу с сухими широкими ступенями. Небольшой «холл» с клетками из бревен вместо колонн и уходящие в стороны таинственные провалы штолен.
Я опустила фонарь так, что стало почти темно, только у наших ног светился маленький круг мерзлой земли и поблескивал иней на щебне.
Почти шепотом сказала:
— Я поведу вас сейчас туда… — Махнула рукой в темный провал. — И покажу вам необыкновенное. Вы все поймете.
Мы миновали темный проход — несколько десятков метров, завернули два-три раза, прошли и остановились.
— Мы с вами находимся на глубине восьмидесяти метров. Это нижний этаж Главного подземного центра научных исследований. Вы видели, мы только что спустились сюда на широком лифте; слева и справа их было несколько, они снуют вверх и вниз, развозят по этажам грузы, объекты исследований, материалы, людей.
На пяти этажах, пронизанных несколькими шахтами, есть горизонтальные штольни с коридорами и боковыми галереями, которые тянутся во все стороны на сотни метров. Там находятся обширные помещения и камеры различных размеров. Это все музей-холодильник и подземные лаборатории.
В музее-холодильнике два больших отдела — вечного хранения и временного хранения — с действующими лабораториями. Отдел вечного хранения рассчитан на сотни и тысячи лет. Он имеет изолированные камеры, часть которых может открываться через сто — двести лет или даже реже. Проход туда сложен — через специальные термоизоляционные тамбуры и биоизоляционные фильтры. После обработки и карантина.
На вечном хранении находятся те животные и растения, которые постепенно обнаруживаются в вечной мерзлоте, и другие, современные нам, которых ученые считают нужным сохранить для потомства. Ведь животные вымирают или изменяют свои признаки, растения вытесняются более приспособленными к изменяющимся условиям и более устойчивыми видами, и очень важно, чтобы все это сохранилось.
Вот там слева — новейший отдел, в него поступают экспонаты последних лет.
На вечном хранении находятся и умершие люди, представители различных рас и народов в их бытовом окружении.
Музеи-лаборатории имеют два вида материалов: уникальные образцы, найденные в вечной мерзлоте и пролежавшие в ней тысячи лет, привезенные сюда, и те, что заморожены учеными искусственно; они время от времени обследуются, изучаются и сравниваются. Над ними ведутся углубленные исследования, попутно выясняется и их сохранность, и возможности дальнейшей работы с ними.
Вот там направо — вход в хранилище уникальных документов, ценных рукописей, отснятых для потомства фото-, киноматериалов.
Поднимемся вот сюда. Видите, кажется,
