на столичном ЗИЛе владелец фирмы «Микродин» Александр Епифанов, купивший всего за один миллион долларов 25 процентов акций ЗИЛа и ставший генеральным директором этого автомобильного гиганта? Дела завода, перешедшего в частую собственность, резко ухудшились; вместо прибыли росли долги и убытки, производство грузовиков стремительно сокращалось. Мэрия Москвы не могла смотреть на это равнодушно, так как от благополучия завода зависели благополучие и жизнь сотен тысяч жителей города. В конечном счете Юрий Лужков был вынужден выкупить акции завода, ставшего теперь муниципальной собственностью. Не изменилась к лучшему и работа знаменитого «Уралмаша», контрольный пакет акций которого купил всего за два миллиона долларов московский бизнесмен Каха Бенукидзе, владелец фирмы «Биопроцессор». Бенукидзе возглавил Совет директоров «Уралмаша», он – в числе наиболее влиятельных предпринимателей России. Но он все чаше выступает в печати, призывая государство снизить налоги и цены на энергоресурсы и жалуясь на трудную ситуацию на «Уралмаше».
Директора становились фактическими хозяевами предприятий и при распределении 51 процента акций среди рабочих и служащих этого предприятия. Администрация имела право по закону на получение 5 процентов акций, и внедрить здесь новых владельцев оказалось делом почти невозможным. Объединение в лице директорского корпуса власти и собственности имело для постсоветского режима немалый политический смысл, снижая уровень и силу оппозиции. Оставить без собственности, а то и без работы сильных управленцев, крепких хозяйственников и даже опытных партийных руководителей означало бы многократное усиление оппозиции. К директорам-предпринимателям, безусловно, следует отнести таких людей, как Рэм Вяхирев из «Газпрома» или Владимир Каданников из производственного объединения «АвтоВАЗ» в Тольятти. К директорскому корпусу принадлежит и Вагит Алекперов, президент компании «Лукойл», которого Мухарбек Аушев, вице-президент компании, называет «гением бизнеса»[561]. Николай Бех из «КамАЗа» и Александр Смоленский из «СБС-АГРО» и Агропромбанка – это также выходцы из директорского корпуса.
«Собственность перешла к тем, кто оказался более других готовым ее взять, в то время как революционный напор масс в сторону просоциалистических вариантов – вроде перехода средств производства во владение трудовых коллективов – оказался очень уж слабым. Что ж, может быть, и к лучшему»[562], – констатировал Юрий Александров в журнале «Новое время».
Заметим: собственность перешла не к тем, кто имел на нее наибольшие права, и даже не к тем, кто был в состоянии использовать ее наиболее эффективно в интересах общества. Она перешла не к тем, кто мог оплатить ее по реальным рыночным ценам; таких денег не имелось ни у директоров, ни тем более у работников предприятий. Собственность перешла к тем, «кто оказался более готовым ее взять». Таких необычных способов формирования нового класса собственников не было, пожалуй, ни в одной стране в пору формирования там капиталистического общества.
О том, что вся эта трансформация крупных хозяйственных руководителей являлась следствием сознательно проводимой политики, свидетельствует и Егор Гайдар. «Обмен номенклатурной власти на собственность… – пишет он в одной из своих книг. – Звучит неприятно, но, если быть реалистами, если исходить из сложившегося к концу 80-х годов соотношения сил, это был единственный путь мирного реформирования общества, мирной эволюции государства. Альтернатива – взрыв, гражданская война… с последующей диктатурой новой победившей номенклатуры. Россию у номенклатуры нельзя, да и не нужно отнимать силой, ее можно “выкупить”. Если собственность отделяется от власти, если возникает свободный рынок, где собственность все равно будет постоянно перемещаться, подчиняясь закону конкуренции, это и есть оптимальное решение… В любом случае такой обмен власти на собственность означал бы шаг вперед от “империализма” к свободному, открытому рынку, от “азиатского способа производства” к европейскому, означал бы конец номенклатуры как стабильной, пожизненной, наследственной, неподвластной законам рынка политико-экономической элиты»[563].
Это довольно наивная и странная концепция. В реальной жизни мало кто обменял власть на собственность, но очень многие деятели из прежних политико-экономических элит прибавили к своей власти еще и громадные куски собственности, которой они теперь бесконтрольно распоряжаются. Владимир Брынцалов не раз утверждал, что по своему личному состоянию он превосходит и Рэма Вяхирева, и Владимира Потанина. Но никто из экспертов не включал еще Брынцалова ни в число пятидесяти, ни в число ста наиболее влиятельных предпринимателей России, хотя он и претендовал даже на пост Президента Российской Федерации.
Разные авторы по-разному относятся к этой российской специфике формирования «нового класса» и его деятельности. С восторгом пишет о «новых русских» бывший помощник Гайдара Алексей Улюкаев: «На протяжении долгого времени, – вещает он, – Америка была землей обетованной. Там люди сами себя создавали, вырываясь “из грязи в князи”. Там были самые быстрые карьеры, сколачивались самые крупные состояния, самая высокая степень личной свободы, широты индивидуальных возможностей преуспеть в жизни. Теперь это эльдорадо в России. Самые быстрые карьеры и самые крупные состояния делаются здесь. Сюда тянутся деловые люди, все те, кто ориентирован на успех, на свободное и не стесненное творчество собственной жизни. Поэтому и идеология практического либерализма, понимание того, что “Бог любит работящих и богатеющих”, а не бедных, сирых и убогих, укореняются в России и скоро займут тут лидирующие позиции»[564].
Не ясно, какого бога имеет в виду Улюкаев, ибо, как говорится в Евангелии, «легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти в Царство Божие».
Более спокойно размышляет об особенностях создания «нового класса» Ольга Крыштановская, заведующая сектором изучения элиты Института социологии РАН.
«Основу российской экономики, – писала она, – составляет класс “уполномоченных”, или крупных собственников, которым государство поручило развитие рынка. Эта экономика функционирует при отсутствии равных для всех возможностей “делать деньги”. <…> Современный государственный капитализм сам вырастил “дельцов”, породив из своих недр класс уполномоченных. Это был продуктивный ход. Во-первых, уполномоченные были лично заинтересованы в прибыли (так же как и государство в лице своих чиновников); во-вторых, “уполномоченный бизнес” был гарантирован от банкротства и всяких неурядиц и, следовательно, вносил элемент стабильности в стихию рынка; в-третьих, новая экономическая элита являлась естественным заслоном на пути “плутократии” новых русских нуворишей, для которых закон не писан»[565].
Крыштановская преувеличивает продуктивность «класса уполномоченных», которых государство не столько вырастило, сколько назначило из своих рядов. Эти дельцы отличались, конечно, от нуворишей и плутократов, поднявшихся «из грязи в князи», которых воспевает А. Улюкаев. Но и «уполномоченные» миллионеры, как и чиновники, быстро научились получать немалые прибыли в собственный карман не только при хорошей, но и при плохой работе своих предприятий. Имелось много случаев, когда на заводе или шахте дела шли из рук вон плохо, а рабочие месяцами не получали зарплаты, хотя директора этих заводов и шахт находили деньги и для строительства роскошных коттеджей, и для отдыха на Канарах.
Историк Владимир Иорданский более критичен.
«Напряженность взаимоотношений внутри “нового класса”, – писал он, – предопределена условиями
