предполагало возвращение к идиллическому уюту небольшого города для остающихся там жителей, то этот процесс не требовал бы столь безотлагательного понимания социологами и градостроителями30.
Рис. 4. Территория Детройта в сравнении с площадью других американских городов. Инфографика Дэна Питеры (Детройтский университет Мерси) (с изменениями), опубликовано в: John Gallagher, «Detroit: Land of Opportunity: Acres of Barren Blocks Offer Chance to Reinvent City». Detroit Free Press, December 15, 2008
Отчасти упадок городов представляет столь значительную проблему в связи с отсутствием испытанной и верной модели, позволяющей адаптироваться к одновременному экономическому кризису и сокращению населения таким образом, чтобы на помощь в спасении города не приходилось мобилизовать экономические «машины роста» (см. [Molotch 1976], [Hackworth 2014]). В качестве угрозы или табу воспринимается даже логика запланированного сокращения населения (см. [Beauregard 2003], [Pallagst 2008: 14]). Идеологически такое «планирование упадка» противоречит исторически сложившимся представлениям о том, что пространственная и экономическая экспансия представляет собой некую норму. Но, возможно, еще большую тревогу вызывает осознание того, что упадок городов – это не кратковременное состояние, от которого можно «восстановиться» [Bontje 2004], а побочный результат многочисленных исторических сдвигов, глобальных процессов и даже природных катастроф, которые непросто контролировать. Для того чтобы муниципалитеты, политики и градостроители могли представить себе нечто иное, нежели стратегия роста, требуются новые модели городской жизни, уже существующие внутри состояния упадка и воспринимающие его всерьез, а также способные учитывать уникальные процессы, социальную динамику и пространственные условия этого состояния.
Для решения этой задачи мы возьмем на вооружение категорию неформальности, которая давно используется в исследованиях городов Глобального Юга, и попробуем применить ее к Детройту. Эта эпистемологическая «оптика» позволит нам пристально взглянуть на процессы упадка Детройта, ставящие под сомнение господствующие представления о том, как функционирует городская недвижимость. Кроме того, через эту призму мы сможем увидеть, как данные процессы способствуют феномену, который далее будет именоваться неформальностью собственности (неформальными отношениями собственности), и порождают его.
Неформальность и городская недвижимость
Авторы первых этнографических работ, посвященных неформальности в странах Глобального Юга, сосредоточились на документировании и определении соответствующих явлений: в качестве примеров можно привести исследования самозахватов в фавелах Рио-де-Жанейро [Perlman 1976] или неформальной экономики в Перу [Де Сото 2007]. В недавних исследованиях, посвященных неформальности, истории людей, занимающихся самозахватами или нерегулируемой экономической деятельностью, привлекаются для того, чтобы продемонстрировать какие-то другие социальные проблемы, включая политику неформальных практик [Auyero 2000], возможности для социальных изменений [Bayat 1997], борьбу за новое определение категории гражданства [Holston 2009] и гендерные отношения [Roy 2002]. Что же касается США, то до недавнего времени неформальность вообще не признавалась в качестве распространенного явления, и это отсутствие связи с исследованиями, выполненными на материале Глобального Юга, оставило пробелы в понимании того, как неформальность связана с жильем, работой, местными сообществами, трансформациями городов и собственностью31.
За весь период исследований неформальности в странах Глобального Юга эта категория получала разные определения, зачастую зависевшие от изучаемых практик. В относительно недавних работах неформальность интерпретируется при помощи двух разных концептуальных схем, которые Ананья Рой именует «экономикой предпринимательства» и «политической субъектностью (agency)» [Roy 2011: 227]. С одной стороны, исследователи зачастую видят в неформальности некую разновидность предпринимательства, подразумевающую, что его субъекты производят и реализуют товары и услуги вне рамок официально регулируемой экономической деятельности. С другой стороны, еще один стандартный подход к неформальности рассматривает ее как декларацию политической силы со стороны тех или иных обездоленных субъектов – «групп населения, для которых добыча средств к существованию или наличие крыши над головой сопряжены с нарушением закона» [Chatterjee 2004: 40]. Их воздействие на общественно-политическую сферу проявляется посредством различных действий, которые Асеф Баят характеризует как «тихое и незаметное вторжение» [Bayat 1997: 533]. Оба эти подхода – экономический и политический – противостоят предшествующим, вызывающим вопросы концепциям неформальности как состояния бедности [AlSayyad 2004]. Кроме того, некоторые исследователи движутся в направлении синтеза двух подходов, видя в неформальных практиках неотъемлемую составляющую «габитуса обездоленных» [Bayat 1997] – одновременно и повседневные стратегии экономического выживания, и политический отказ от условий эксплуатации, угрожающих бедным и/или угнетенным слоям населения [Peñalver and Katyal 2010].
Исходя из предшествующих концепций, я задаю следующее определение неформальности собственности: это набор практик, которые: 1) нарушают законы и регуляторную политику, связанные с собственностью, либо отрицаются ими, и 2) достигают такого уровня социальной легитимности, что больше не рассматриваются как нелегальные, несмотря на их незаконность. Это определение опирается на другие принятые многими исследователями интерпретации неформальности, в которых делается акцент на ее отношении к государству. Как поясняют Мануэль Кастельс и Алехандро Портес, неформальность – это процесс (в их исследовании – экономическая деятельность или получение дохода), «не регулируемый институтами общества, протекающий в правовой и социальной среде, где аналогичные виды деятельности регулируются» [Castells and Portes 1989: 12]. Схожее определение неформальной экономической деятельности дает Эдгар Фейге, рассматривая ее как «действия экономических агентов, которые не в состоянии придерживаться установленных институциональных правил либо лишены их защиты» [Feige 1990: 90]. Однако сам по себе факт незаконности этих действий или их несоответствия регуляторной политике / законам государства не означает, что те или иные практики могут быть с точностью названы неформальными – определенную роль здесь также играет социальная легитимность.
Разрабатывая свою концепцию неформального, Кастельс и Портес [Castells and Portes 1989] рассматривают сложные взаимоотношения между легальными и нелегальными процессами производства и их конечной продукцией. По их мнению, результатом различных сочетаний этих составляющих являются формальные, неформальные или преступные (криминальные) виды деятельности. К неформальным относятся такие занятия, которые имеют законный конечный продукт, даже если процесс его производства является незаконным. В рассматриваемой работе Кастельса и Портеса говорится о неформальных экономических практиках, однако предложенную схему вполне можно применить и к неформальности в области жилья. Самовольная жилая постройка де-юре является незаконной, поскольку процесс такого строительства слабо регулируется или не регулируется вовсе. Однако его конечный продукт – крыша над головой – в большинстве случаев считается социально легитимным. По сути дела, самострой можно рассматривать как неформальное жилье в силу сочетания нелегального процесса производства с законным конечным продуктом. В то же время изготовление, например, метамфетаминов является незаконным процессом, порождающим незаконный конечный продукт, и тем самым, в соответствии со схемой Кастельса и Портеса, наряду с другими составляющими наркоэкономики, относится к преступной деятельности.
Представители самых разных дисциплин настаивают на необходимости развернуть вспять привычную направленность эпистемологического анализа – например, когда мы движемся от Глобального Севера к Глобальному Югу, – и, наоборот, обратиться к урокам, которые Север может почерпнуть у Юга (см. [Roy 2005], [Robinson 2006], [Connell 2007]). Однако исследователи как в США, так и в других странах Глобального Севера в целом не торопились использовать категорию неформальности для осмысления практик экономического, жилищного или городского развития – даже в тех случаях, когда они изучают практики, вполне соответствующие приведенным определениям неформальности. Например, в нашем распоряжении уже имеется множество исследований, посвященных самозахватам недвижимости в странах Глобального Севера (см. [Smart 1983], [Pruijt 2003], [Uitermark 2004], [Martinez 2014], [Starecheski 2016], [Vasudevan 2017]). В данном случае де-юре незаконная деятельность также приобретает определенный масштаб приемлемости и нередко не вызывает нетерпимого отношения – отчасти благодаря разделяемому многими представлению о том, что решение жилищного вопроса является социально легитимным устремлением (см. [Kearns 1979], [Pruijt 2013]). На материале США выполнено много исследований, посвященных экономическим практикам, которые именуются то «подпольными» [Venkatesh 2006], то «стратегиями выживания»
