[Duneier et al. 1999], то «хастлингом» [Gowan 2009]32, а то и «сведением концов с концами» [Edin and Lein 1997a]. В ряде таких работ приводятся свидетельства того, как незаконные или нерегулируемые экономические практики наподобие переработки утиля или торговли из-под полы могут обретать легитимность, если они соответствуют преобладающим идеологическим установкам касательно персональной трудовой этики и самообеспечения (см. [Gowan 1997], [Edin and Shaefer 2015]). Таким образом, уже имеющиеся исследования самозахватов и неформальных экономических практик можно «вписать» в общепринятые определения неформальности как нерегулируемой/нелегальной, но социально легитимной деятельности.
Схожим образом в исследованиях, посвященных урбанистической «самодеятельности» (do-it-yourself, DIY), рассматриваются неформальные вмешательства в ход повседневной жизни, которые различные городские акторы осуществляют для улучшения состояния своих районов/городов. В условиях, все более ориентированных на неолиберализм и жесткую экономию режимов управления городами, когда происходит сокращение объема предоставляемых их жителям услуг, люди сами берут на себя задачи властей по благоустройству городских территорий. Набор соответствующих практик многообразен: от появления во дворах библиотечных полок, чтобы соседи могли обмениваться книгами, и спонтанных пивных сквериков или кинозалов до более организованных действий активистов, использующих партизанские приемы, например чтобы прочертить на улицах велосипедные дорожки там, где в них есть огромная потребность. Зачастую этот самодеятельный урбанизм рассматривается как форма гражданской активности горожан среднего класса или хипстеров, которые ценят творчество и спонтанность в районах своего проживания. Однако ряд исследователей уже высказали предостережения по поводу «легкомысленной поверхностности нарастающего бума спонтанных проектов (pop-ups)» (см. [Mukhidja and Loukaitou-Sideris 2014: 4], а также главу 8), призывая к более серьезному рассмотрению проблем равенства и справедливого доступа к пространству города, заложенных в распространении городских неформальных практик.
Что же касается Соединенных Штатов, то ученые выдвинули предположение, что отмеченный выше пробел в исследованиях, возможно, связан с необоснованными представлениями о слабой совместимости неформальности с американским политическим режимом, в котором, как обоснованно считается, принципы законности и рационального управления являются одними из самых основательных во всем мире [Durst and Wegmann 2017: 113]. Иными словами, исследователи, возможно, опираются на принимаемые по умолчанию представления о том, что неформальность не может пронизывать американское общество, поскольку оно управляется по принципу верховенства закона. В то же время такая точка зрения вызывает определенное удивление, если вспомнить, что в социально-правовых исследованиях давно отмечаются такие особенности повседневного поведения различных акторов, как торг, избегание, сопротивление или перетолкование законов тем или иным способом (см., например, работу [Ewick and Silbey 1992]). Таким образом, наличие сложившихся правовых идеалов, законов, институтов и механизмов регулирования не означает, что закон, существующий на бумаге, четко транслируется в повседневные практики. В действительности, подчеркивают Кастельс и Портес, формальность и неформальность идут рука об руку, а не замещают друг друга [Castells and Portes 1989].
Действующие в США правовые и нормативные механизмы не исключают наличия городской неформальности – напротив, они, вероятно, подразумевают присутствие неформальности в иных формах, нежели в других странах. Разнообразие неформальных практик в ряде городов США продемонстрировано в сборнике «Неформальный американский город», редакторы которого, исследователи-урбанисты Винит Мухиджа и Анастасия Лукайту-Сидерис, берут на вооружение определение неформальности Кастельса и Портеса [Mukhija and Loukaitou-Sideris 2014]. Большинство статей, представленных в этом сборнике, также можно концептуально разделить на две группы: одни из них посвящены преимущественно неформальной экономической деятельности, а другие – практикам неформального использования пространства, например для парковки, жилья, огородов и различных других видов деятельности (причем некоторые из указанных практик имеют черты неформальной экономики). Пожалуй, наиболее хорошо изученными образцами неформальности в США, к которым явно применима эта концептуальная схема, выступают так называемые колонии в Техасе и Калифорнии неподалеку от границы с Мексикой – самостоятельно построенное жилье на незаконно размежеванной земле (см. [Ward 1999], [Larson 2002], [Durst 2015], [Sullivan and Ormedo 2015]). Исследования, посвященные таким поселениям, наглядно демонстрируют, что неформальное жилье масштабно присутствует на периферии американских городов, а также в них описываются препятствия для его формализации и говорится о том, как неформальность в США отражает и воспроизводит различные виды неравенства33. В центре других недавних исследований, проведенных в Соединенных Штатах, оказывается совершенно иной городской контекст – их авторы обращаются к изучению неформальности в Лос-Анджелесе (см.: [Mukhija 2014], [Wegmann 2015]). Например, Джейк Уэгманн обнаружил, что увеличение плотности населения в южной части центрального района Лос-Анджелеса происходит из‑за несанкционированной реновации жилья или самовольного нового строительства [Wegmann 2015]. Жители делят уже построенные дома на квартиры, делают несанкционированные пристройки, используемые как квартиры, возводят новые сооружения, а то и просто паркуют автофургоны или трейлеры на своих задних дворах – все эти действия отчасти выступают реакцией на нехватку доступного жилья и то обстоятельство, что на просторных участках преобладают дома на одну семью. Дополнительные помещения как раз и обеспечивают доступное жилье для друзей, членов семьи или арендаторов, а нередко и дополнительный доход для домовладельцев. Оба указанных примера – периферийные районы Техаса или Калифорнии и густонаселенный Лос-Анджелес с высокой стоимостью жизни – демонстрируют, каким образом неформальное использование земли/недвижимости в Соединенных Штатах выступает реакцией на локальные социопространственные, политические и экономические условия.
Это присутствующее в недавних исследованиях внимание к механизмам неформальности в контексте Глобального Севера выглядит многообещающе. В то же время нам еще требуется тщательно проанализировать способы концептуального использования этой «оптики» для лучшего понимания развития американских городов, жилищной сферы и экономической деятельности. Например, Ноа Дерст и Джейк Уэгманн полагают, что неформальное жилье в США представляет собой нечто не соответствующее законодательству (акторы, занимающиеся, например, самозахватами, нарушают законы или регулятивные постановления), находящееся вне системного правоприменения (государство на свое усмотрение решает, когда применять законы или правила) и регулирования (государство самоустраняется от регулирования определенных видов деятельности) [Durst and Wegmann 2017]. Такая типология способствует пониманию разнообразных отношений неформальных практик в жилищной сфере с американским государством.
Исследователь Ричард Харрис, также в целях большей концептуальной ясности, предлагает типологию феномена, который он именует «модусами неформального городского развития». Данный эвристический инструментарий помогает выявить черты сходства и различия между отдельными образцами и типами неформальных практик [Harris 2018]. Вместо установления дискретных категорий Харрис предлагает рассматривать неформальность как континуум, где отдельные модусы варьируются в зависимости от «степени нарушения правил, серьезности последствий и количества включенных в соответствующие практики людей или регулятивных норм» [Harris 2018: 9]. При помощи такого аналитического инструмента неформальные практики, о которых пойдет речь в этой книге, можно изобразить в виде схемы, позволяющей установить взаимосвязь между неформальностью в странах Глобального Севера и Глобального Юга.
На одном конце континуума, который описывает Харрис, находится «латентная», скрытая неформальность, относящаяся к самой возможности реализации практик, нарушающих законы/регуляторную политику. Для примера можно взять самовольно построенное жилье в сельской местности: когда бывшие сельские территории включаются в пригородный муниципалитет путем расширения его границ, такое жилье становится неформальным (то есть не соответствующим муниципальным нормам). Такой относительно обособленный пример неформальности, как недавние самозахваты в Портленде (штат Орегон), можно отнести к «диффузным» случаям: это индивидуальные, слабо скоординированные и не сконцентрированные на какой-либо территории практики, в значительной степени имеющие латентный характер. Но по мере увеличения их случаев и координации происходит переход количества в качество: данные практики становятся «встроенными» (embedded). Термин «встроенная неформальность» описывает практики, которые приобретают организованный характер или распространяются среди определенной социальной группы и отличаются наличием кооперации, концентрации в пространстве и легитимности в глазах большинства (в качестве примеров можно привести отдельные самозахваты в таких городах, как Лондон или Амстердам). Чем более выраженными
