История Франции - Марк Ферро

французского писателя Давида Руссе, писал о терроре в СССР и о существовании лагерей. По мнению французских коммунистов, в эти «клеветнические» речи нельзя было верить, тем более что их свидетели, бывшие заключенные, сами говорили, что не знают, почему они были депортированы. Они не верили также, что коммунисты Ласло Райк в Венгрии и Рудольф Сланский в Чехословакии, следовавшие примеру Тито, не были предателями, — они ведь признались в этом на процессах.

По распоряжению Коминформа, этого ужавшегося Коминтерна, партия Мориса Тореза, которую ругали за то, что она спокойно позволила выдворить себя из правительства, поменяла свою позицию и вновь призвала к социальной борьбе, которая приобрела особенно яростный характер в конце 1947–1948 гг. Забастовки рабочих были тогда жестоко подавлены министром внутренних дел социалистом Жюлем Мошем. По подсчетам, за двенадцать месяцев в забастовках приняли участие около 3 миллионов человек, причем самые жестокие конфликты происходили в шахтах, где силы правопорядка применяли танки. И все же забастовочное движение было расколото.

Первым признаком застоя коммунистической партии, находившейся, тем не менее, на пике популярности, стало то, что она удержала порыв рабочих, которые сразу после Освобождения были готовы к любым действиям: партия рекомендовала им «выиграть битву… за производство». Затем, когда вожжи были ослаблены, последовало поражение и сопутствующее ему уныние. В эти же годы (1946–1950) все больше укреплялась антикоммунистическая направленность государства вследствие прихода к власти коммунистов в Чехословакии в 1948 г. и многочисленных политических процессов, проходивших в Центральной Европе. Эти ужасные события начали волновать французов, и в особенности политический класс, опасавшийся, что если коммунисты придут к власти, то они установят во Франции режим «народной демократии». Между тем Сталин хотел только, чтобы подъем Франции осуществлялся не за счет плана Маршалла.

После смерти Сталина (1953) появились многие другие признаки уменьшения влияния коммунистов, хотя они и продолжали оставаться главной политической силой во Франции, — так как голлизм также претерпел спад после подъема, связанного с созданием РПФ.

Прежде всего, партийную верхушку ФКП потрясло обвинение, вынесенное в СССР Берии, а затем осуждение личности Сталина его преемниками — Маленковым, Хрущевым и др. Руководство партии хранило эти факты в тайне в течение трех лет до публикации секретного доклада Хрущева о развенчании культа личности Сталина, который оно также попыталось скрыть. Следующим ударом для руководства партии стало разделение международного коммунистического движения, когда, с одной стороны, итальянец Пальмиро Тольятти провозгласил «единство в многообразии» партий, т. е. их автономию по отношению к Москве, а с другой — Мао Цэедун защищал идею применения насильственных методов в борьбе за установление социализма. Сраженные докладом Хрущева, французские коммунисты опять получили потрясение, когда в 1956 г. произошло вторжение советских войск в Будапешт: многие интеллектуалы, симпатизировавшие коммунистам, были в смятении и растерянности, в том числе Пабло Пикассо и Жан Поль Сартр.

Затем провал французской колониальной политики, в частности в Алжире, вызвал возвращение к власти генерала де Голля. Коммунисты, обвинявшие его в «фашизме», потерпели невиданное до тех пор поражение во время выборов в 1958 г. — они набрали лишь 19 процентов голосов от общего числа голосовавших. Более того, принятое де Голлем решение алжирской проблемы — независимость Алжира — более или менее совпадало с тем, к чему, в конце концов, пришли и коммунисты (вначале они были за независимость коммунистического Вьетнама, но оставались против независимости Алжира под предлогом того, что в таком случае Северная Африка может попасть в орбиту американского влияния), поэтому их оппозиция алжирской политике де Голля выглядела неубедительно. Так же нерешительно ФКП выглядела и во время кризиса в мае 1968 г., когда ее лидеры сначала резко осудили «зачинщиков», а затем присоединились к мятежу студентов — «младшему брату освободительного движения рабочего класса». Но хуже всего было то, что эта передовая партия оказалась устаревшей, отсталой и, прямо сказать, сбитой с толку теми проблемами, которые поднял кризис, поставив под сомнение не только глобальную стратегию партии, но и «демократический централизм», лежащий в основе ее функционирования. Не говоря уже о тех важнейших вопросах, которые были поставлены Маем 68-го и которые полностью игнорировались ФКП (свобода сексуальных отношений, доступ к научным знаниям, сомнение в авторитетах).

С началом советской интервенции в Прагу в 1968 г. образ СССР портится окончательно. Уже в 1964 г. работы Солженицына начали сеять сомнение среди интеллектуалов, которые отныне с недоверием относились к результатам советского эксперимента. События 1968 г. в Праге, выход книги «Архипелаг ГУЛАГ», рост числа диссидентских свидетельств — все это способствовало тому, что во Франции образы колхозников и стахановцев, которые господствовали в 50-х годах, сменил образ Гулага. И хотя генеральный секретарь ФКП Жорж Марше утверждал, что опыт СССР «глобально позитивен», общественное мнение все больше отдавало себе отчет в том, что этот эксперимент коммунистов во многом провалился, и советская модель, вызывавшая восхищение в 50-х годах, совершенно утратила свою притягательность в 70-х. Впрочем, начиная с 60-х годов ФКП незаметно отстранилась от этой модели, но отныне она потеряла точку опоры.

Очень важным было также то, что ФКП не захотела принять во внимание полную трансформацию французского общества, которая произошла в период Тридцати славных лет. Более того, она даже оспаривала его прогресс, когда Анри Клод выдвинул теорию об «относительной и абсолютной пауперизации рабочих» в эпоху голлизма «на службе у монополий-космополитов». Еще в 1976 г. партия заявляла о существовании 10, потом 16 миллионов бедняков. Одновременно с этим, бичуя фашистов и голлистов, после 1968 г. она вновь стала утверждать главенство рабочего класса в борьбе за установление «развитой демократии». Но этот вновь поднятый на щит словесный радикализм, после всех тактических и стратегических сомнений, был обращен ко все более сокращавшемуся рабочему классу, в котором важное место уже занимали иммигранты.

Одним словом, компартия продолжала заявлять о себе как о партии рабочего класса (причем ее руководство действительно принадлежало к нему) в то время, как этот класс численно сокращался и начал исчезать из поля зрения. Остальные ее избиратели — т. е. часть среднего класса и крестьяне — отвергали ее речи, считая их чрезмерными или несвоевременными. Конечно, в 1973 г. из ста избирателей-коммунистов половина еще представляла рабочий класс, но в 1988 г. за коммунистов голосовало лишь 15 процентов рабочих против 21 процента голосов, отданных ими Ле Пену, и 40 процентов — Миттерану. Партия еще получала хорошие результаты, но ее участие в Союзе левых