В еще меньшей степени он соответствовал образу, который рисовали его политические оппоненты. Хотя, надо сказать, что многие отрицательные черты его характера и личности в целом они смогли разглядеть чуть ли не с самого начала его восхождения на вершины власти. Особенно в этом преуспел Троцкий, изображавший своего смертельного врага как человека, в котором соединились чуть ли не все пороки, присущие политическому деятелю. Но главных достоинств Сталина Троцкий так и не сумел разглядеть. Ему, несмотря на определенную проницательность, оказалось не под силу увидеть в Сталине личность исторического масштаба. То ли помешало чувство неистребимой пламенной ненависти к генсеку, то ли непомерно высокое самомнение, лишавшее способности объективно оценивать людей, в том числе и своих соперников. При всей обстоятельности работ Троцкого о Сталине (а они, даже с учетом их не подлежащей сомнению тенденциозности, бесспорно, занимают первое место в сталинской историографии) в них явственно ощущается отсутствие не столько полета мысли, сколько проникновения в суть исторических событий, зацикленность на желании представить своего противника серой личностью, пробравшейся на историческую сцену только благодаря своей хитрости, беспринципности и непревзойденного лицедейства. Правда, на одних этих качествах (при отсутствии других — более весомых) сыграть такую роль в истории страны, да и в мировой истории в целом, просто невозможно.
Справедливости ради необходимо отметить, что уничижительные оценки Троцкого содержатся в его публичных выступлениях и публикациях. В своем же дневнике, оставаясь наедине с самим с собою, главный оппонент вождя был в своих оценках гораздо более прозорлив и более объективен. В середине 30-х годов он писал: «победа… Сталина была предопределена. Тот результат, который зеваки и глупцы приписывают личной силе Сталина, по крайней мере его необыкновенной хитрости, был заложен глубоко в динамику исторических сил… Сталин явился лишь полубессознательным выражением второй главы революции, ее похмелья»[766].
Иными словами, Троцкий вынужденно признает, что победа стратегического курса Сталина была предопределена логикой и закономерностями исторического процесса. В дальнейшем я еще коснусь вопроса о том, насколько исторически неизбежными и закономерными были события, наполнившие сталинскую эпоху страницами жестоких репрессий и преследований. Сейчас же коснусь лишь личных качеств вождя и того, как они повлияли на разворот российской истории в тот период.
Размышляя о Сталине и том, как его личные человеческие качества отразились на его деятельности и вообще на его судьбе, хочется привести строки из Д. Байрона. Они, как мне кажется, помогают понять хотя бы отдельные черты этой исторической фигуры. Д. Байрон писал в своем «Чайлд-Гарольде»:
«Всю жизнь он создавал себе врагов,
Он гнал друзей, любовь их отвергая,
Весь мир подозревать он был готов.
На самых близких месть его слепая
Обрушивалась, ядом обжигая, —
Так светлый разум помрачала тьма.
Но скорбь виной, болезнь ли роковая?
Не может проницательность сама
Постичь безумие под маскою ума…»[767]
Эти строки, кажется, рисуют не образ героя байроновского творения, а личность Сталина — они так верно и точно передают его общий облик и даже в чем-то трагичность всей его судьбы. Ведь политический триумф Сталина — вождя всегда, как тень, сопровождала какая-то личная обреченность, которую он и сам не сознавал.
В контексте рассматриваемой проблемы личные качества Сталина, несомненно, сыграли чрезвычайно важную роль — они определили весь стиль и методы осуществления великой чистки (или великих репрессий — кому какое название больше по душе!). Печать присущих вождю подозрительности, недоверчивости, мстительности и даже коварства явственно проглядывает через все страницы страшной эпопеи, вошедшей в нашу историю как преступления периода культа личности. Но с того самого времени, когда Н. Хрущев выступил с разоблачениями Сталина на XX съезде КПСС в 1956 году, во весь рост встал вопрос о том, как соизмерить и как совместить преступления, ответственность за которые возлагалась исключительно на одного человека, с действием так называемых законов общественного развития? Как в рамках советской социалистической системы оказались возможными такие явления? Или эти «объективные» законы не так уж и объективны, если один человек может перечеркнуть их действие? Или действие самих этих объективных законов предопределило политику, проводимую Сталиным?
Словом, вопросов возникло гораздо больше, чем людей, способных дать на них вразумительные ответы. С течением времени, по мере развертывания различных этапов десталинизации, всякого рода откатных движений в критике вождя и т. п. событий, острота поставленных вопросов не только не ослабевала, но и становилась все более злободневной. Возникло немало концепций, в рамках которых предпринимались попытки дать, наконец, необходимое и исторически верное объяснение событиям того времени.
Одна из таких концепций, активным сторонником и разработчиком которой был видный российский историк патриотического направления В. Кожинов, сводится к следующему. «…Столь масштабный и многосторонний поворот неверно, даже нелепо рассматривать как нечто совершившееся по личному замыслу и воле Сталина…» И далее он пишет, что это был: «… ход самой истории, а не реализация некой личной программы Сталина, который только в той или иной мере осознавал совершавшееся историческое движение и так или иначе закреплял его в своих «указаниях». И, как явствует из многих фактов, его поддержка этого объективного хода истории диктовалась прежде всего и более всего нарастанием угрозы глобальной войны, которая непосредственно стала в повестку дня после прихода к власти германских нацистов в 1933 году»[768].
Если коротко изложить существо позиции В. Кожинова (а равно и ряда других исследователей, придерживающихся аналогичных взглядов), то его можно свести к следующему. Начиная с 1934 года в политической стратегии Сталина обозначился явственный поворот от традиционных марксистско-ленинских классовых постулатов к геополитическому мышлению. Последнее требовало возрождения русских национальных ценностей, многих, подвергавшихся прежде шельмованию, традиций, наконец, возвращения стране и народу ее подлинной истории. Истории, которая бы базировалась на реальных фактах, а не на узко толкуемых классовых критериях. Иными словами, этап революционного ниспровержения завершался своим логическим концом и неизбежно должен был начаться этап национального созидания. Причем, под национальным созиданием подразумевалось не только русское национальное достояние (история, культура, наука, искусство и т. д.), но и национальные ценности других наций и народов, входивших в состав Союза.
Именно с этого времени в политической философии Сталина все более четко и последовательно стал обозначаться крен в сторону исторически объективной, соответствующей действительности, оценке роли русского народа и вообще принципа государственности в становлении и утверждении на международной арене многонациональной Российской державы. Державы, коренным образом отличавшейся от классических колониальных империй эпохи капитализма и империализма. Так, критикуя поэта Д. Бедного, Сталин подчеркивал в начале 1930 года:
«Руководители революционных рабочих всех стран с жадностью изучают поучительнейшую историю рабочего класса России, его прошлое, прошлое России, зная, что кроме России реакционной существовала ещё Россия революционная, Россия Радищевых и Чернышевских, Желябовых и Ульяновых, Халтуриных и Алексеевых. Всё это вселяет (не может не вселять!) в сердца русских рабочих чувство революционной национальной гордости, способное двигать горами, способное творить чудеса.
А Вы? Вместо того, чтобы осмыслить этот величайший в истории революции процесс и подняться на высоту задач певца передового пролетариата, ушли куда-то в лощину и, запутавшись между скучнейшими цитатами из сочинений Карамзина и не менее скучными изречениями из «Домостроя», стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения…»[769].
В контексте реалий сегодняшней России особенно важно подчеркнуть, что Сталин фактически проводил вполне здравую и испытанную временем идею: созидание нового нельзя осуществлять на базе всеобщего разрушения и поругания прошлого. В жизни стран и народов неумолимо действует железный закон исторической преемственности. И разорвать эту преемственность времен значило поставить под угрозу будущее всей страны. Ибо история только тогда остается настоящей историей, когда сохраняется связь времен, связь между прошлым, настоящим и будущим.
