из более чем полутора тысяч экземпляров. Годы и опыт коллекционирования превратились в исследование и затем оформились в рукопись, за которой должна была последовать книга на эту еще не освоенную в России конца девяностых тему. К несчастью, компьютер, где хранилась единственная электронная версия материала, был украден. Резервные копии в то время еще распространены не были, да и автор, признаюсь, по наивности, не озаботился этим. Сухой остаток: 1) книга не состоялась; 2) на восстановление рукописи не было ни сил, ни желания; 3) печальный опыт извлечен. От всего труда (около 250 страниц) остались лишь рабочие записи и предисловие, которым, пользуясь случаем, хотел бы здесь поделиться с заинтересованным читателем. Написано предисловие признанным знатоком автомобильной истории, коллекционером и основателем Национального автомобильного музея[9], моим вдохновителем и наставником, ушедшим другом и единомышленником Эдвардом, лордом Монтегю[10]. Представляю его текст в оригинале, без перевода. А еще, пользуясь правом автора, я решил опубликовать в конце этой книги акварель Алены Лимановой, которую она создала тридцать лет назад специально для «Парада ветеранов».
Вандерер. Espewe Modelle. ГДР. 1966
Однако я чересчур забежал вперед. А в те юные годы я все еще находился в поиске своего коллекционерского пути. Так, например, следуя по стопам папы, обладавшего колоссальным, но в то же время хорошо систематизированным и значимым собранием довоенных (до 1941 г.) марок, я весьма преуспел в филателии и даже составил неплохую коллекцию. «Марки – это визитные карточки, которые великие государства оставляют в детской»[11], точнее не скажешь.
Парад ветеранов. Предисловие к книге. 1998
Медальон на кляссере моего папы. Германия. 1920-е
Здесь самое время признаться: мне крупно повезло – родители безоговорочно поддерживали меня, всемерно содействуя моим постоянно эволюционирующим коллекционерским увлечениям и страстям, которые в результате через годы привели меня к старинной игрушке.
Был в нашей семье еще один важный для меня человек, оказавший огромное влияние на мои вкусы и дальнейшие интересы, – мой дедушка, мой первый друг. Рожденный в 1898 году, своими манерами, речью и внешностью он, безусловно, принадлежал к «еще той, канувшей в небытие эпохе», о которой умел живописно и увлекательно рассказывать, иногда при этом наигрывая знакомую мелодию на фортепиано. На тумбе возле его кровати, помимо газет, неизменно лежал немного странный, но так много говорящий о нем набор книг: «Люди, годы, жизнь» Эренбурга, «Воспоминания и размышления» маршала Жукова и «Старые усадьбы. Очерки русской дворянской культуры» Врангеля.
Сказать, что я любил проводить время в его небольшой, но такой уютной комнате-кабинете со «сладковато-грустным запахом старинных вещей»[12], значит ничего не сказать. Забравшись в кресло, я мог часами разглядывать старинные литографированные открытки, семейные фотографии и гимназические альбомы, листать толстенные подшивки дореволюционного «Огонька» и журнала «Старые годы». Но больше всего я обожал слушать его рассказы о былом. Все свои истории дедушка непременно иллюстрировал разнообразными предметами, которые, словно «факир» (его слово) из рукава, поочередно извлекал из ящиков изящного письменного стола красного дерева. Ах, какие милые остатки старины таили эти ящички и какое наслаждение было держать в руках эти желанные «сокровища».
С этим столом, к слову, связана одна забавная история. Лет в пять мне вдруг стало любопытно, как же выглядит красное дерево внутри. Как-то, оставшись в комнате один и улучив момент, не мешкая, я схватил дедушкин перочинный ножичек и сделал малюсенький пробный надрез на правом краю столешницы… Не знаю, заметил ли кто из домашних порчу, по крайней мере, никто и никогда меня в этом не упрекнул, разве что сам надрез, до сих пор являющийся для меня живым укором.
Однако продолжу. Дедушкин рассказ о путешествиях и приключениях обязательно сопровождался демонстрацией крохотного игрушечного глобуса с настоящими картами полушарий образца 1910 года или миниатюрного механического карандаша-револьвера с точеной деревянной рукоятью и блестящим металлическим барабаном с отсеком для запасных грифелей.
Если история шла о «кондитерской», куда по праздникам его водили родители, то мы непременно садились пить чай с дедушкиным фирменным яблочным вареньем с черноплодкой и грецкими орехами, рассматривая при этом изящные цветные картонные вкладыши[13], которые являлись неотъемлемым сувениром-игрушкой в упаковке с шоколадом и прочими сластями начала прошлого века.
Карандаш-револьвер. Германия (?). 1913
Повезло, как видите, мне не только с семьей. В нашем доме удивительным образом умели бережно хранить предметы, связанные с ее историей, – от дореволюционных детских книжек с изумительными литографиями и дарственными – дедушке и бабушке, папе и маме – до предметов мебели, бытовавшей в доме моих прародителей на рубеже XIX–XX веков.
«Старинная вещь мифологична и отсылает нас к прошлому, а еще у нее есть вполне специфическая функция: ею обозначается время»[14]. Это время не только «обозначается», оно впечатывается в того, кого старинные вещи окружают. Ну и как, скажите на милость, мог я избежать этой «мифологии»? Шансов не было никаких, а потому, с тех пор как себя помню, «зародилось во мне нежнейшее пристрастие к старинке»[15].
Шоколадные вкладыши. Россия. До 1914
Антикваром я не стал, но, выбрав другую профессию, не отложил свою «скрипку Энгра», посвятив свободное время поискам, изучению и исследованию столь любимой мною старинной игрушки.
Примеры редких этикеток, г. Горький. Конец 1940-х – нач. 1950-х
Ванночка с душем. Артель им. 10 съезда ВЛКСМ. Типография артели Бумпром, Одесса. После 1946
Глава 2
«Портрет» игрушки
Не знаю, как было у вас, а в моем детстве я непременно обращал внимание на то, чтобы игрушка, которую мне собираются купить или подарить, обязательно была и оставалась в упаковке[16]. Моя магия встречи таилась в ее предвкушении. Помните, в «Денискиных рассказах»: «И я не мог ровно дышать, и я слышал, как быстро стучит мое сердце, и чуть-чуть кололо в носу…»
Существовала и другая, более важная причина: моя любовь к рисункам на этикетках, которыми тогда было принято украшать невзрачные игрушечные картонные коробки. Самыми желанными были цветные литографированные этикетки – их клеили на подарочные коробки с более дорогими игрушками (см. ил. 1 на вкладке).
Изображения на этикетках я почему-то называл ни больше ни меньше как «портретами», наверное, подсознательно имея в виду, что они являются своеобразным лицом игрушки. Напечатанные, как правило, на тонкой бумаге, хрупкие, уязвимые и недолговечные, но радостные, они зачастую представляли для меня куда больший
