знаю, в чем конкретно выражаются эти разногласия. Но должен сказать, что некоторые места резолюции Конгресса мне также не нравятся с точки зрения именно социального момента [!] … Я думаю, что пришла пора поставить вопрос о гегемонии пролетариата в освободительной борьбе таких колоний, как Индия, буржуазия которой является соглашательской (с империализмом Англии), и победа над которой (то есть над соглашательской буржуазией) является основным условием освобождения от империализма… Надо разбить соглашательскую национальную буржуазию… Надо сосредоточить все удары на соглашательской национальной буржуазии и выставить лозунг гегемонии пролетариата как основного условия освобождения от империализма»[295].
Сталин посоветовал Мануильскому больше не переделывать резолюцию, отложив вопрос до следующего конгресса. Но уже через девять месяцев сам вернулся к этой проблеме.
И вновь Восточный отдел ИККИ незамедлительно отреагировал, восприняв идеи Сталина как руководящие. «В своей работе… за отчетный период Востотдел исходил из схемы, данной тов. Сталиным в его речи на юбилее КУТВ», — подчеркивалось в отчете отдела VI расширенному пленуму Исполкома Коминтерна, состоявшемуся в феврале – марте 1926 г.[296]
Эта схема нашла отражение в письме Исполкома Коминтерна Центральному исполнительному комитету КПК от 6 июля 1925 г., в котором, в частности, отмечалось, что компартия должна объединять вокруг лозунгов освобождения Китая и Национального собрания наряду с рабочими и крестьянскими массами «студенческую и другую разночинную интеллигенцию, мелкое купечество, ремесленников и т. д.»[297]. О национальной буржуазии как о союзнике коммунистов уже ничего не говорилось. Влияние соответствующих сталинских установок сказалось и на работе самого VI пленума, в отличие от V пленума принявшего специальную «Резолюцию по китайскому вопросу». В ней декларировалось: «Политическое выступление пролетариата[298] дало мощный толчок дальнейшему развитию и укреплению всех революционно-демократических организаций страны, и в первую очередь народно-революционной партии Гоминьдан и революционного правительства в Кантоне [Гуанчжоу]. Партия Гоминьдан, выступавшая в основном своем ядре в союзе с китайскими коммунистами, представляет собой революционный блок рабочих, крестьян, интеллигенции и городской демократии на почве общности классовых интересов этих слоев в борьбе против иностранных империалистов и всего военно-феодального уклада жизни за независимость страны и единую революционно-демократическую власть… Тактические проблемы китайского национально-революционного движения… очень близко подходят к проблемам, стоящим перед русским пролетариатом в период первой русской революции 1905 г.»[299].
Кристаллизации взглядов Сталина способствовала сама обстановка бурного подъема в то время антиимпериалистического движения в Китае, характеризовавшаяся усилением борьбы рабочих, активизацией деятельности КПК и советских советников в Гоминьдане и его армии, а также видимым и казавшимся стабильным повышением заинтересованности самих лидеров Гоминьдана в развитии отношений с СССР и с Коммунистическим Интернационалом. Последнее проявилось, в частности, в разгуле «левой», прокоммунистической фразы на II гоминьдановском съезде (январь 1926 г.). Отразилось оно и в выступлении одного из руководителей ГМД Ху Ханьминя, в первый день работы VI пленума ИККИ заявившего буквально следующее: «Есть лишь одна мировая революция, и китайская революция является ее частью. Учение нашего великого вождя Сунь Ятсена совпадает в основных вопросах с марксизмом и ленинизмом… Лозунг Гоминьдана: за народные массы! Это значит: политическую власть должны взять в свои руки рабочие и крестьяне»[300].
В феврале 1926 г., вскоре после II конгресса Гоминьдана, Центральный исполнительный комитет ГМД даже обратился в Президиум ИККИ с официальной просьбой о принятии этой партии в Коминтерн. В письме, переданном коминтерновским руководителям Ху Ханьминем, ЦИК ГМД в частности, подчеркнул: «Гоминьдан стремится выполнить уже 30 лет стоящую перед революционным движением Китая задачу — переход от национальной революции к социалистической»[301].
Было отчего закружиться голове! В феврале 1926 г. руководители ЦК ВКП(б) и Исполкома Коммунистического Интернационала всерьез рассматривали вышеизложенную просьбу ЦИК Гоминьдана, а Политбюро ЦК, например, большинством голосов даже высказалось за прием, на правах сочувствующей партии[302]. Правда, затем осторожность все же взяла верх, и по предложению Президиума ИККИ и после консультаций Войтинского со Сталиным и Зиновьевым был выработан проект уклончивого письма в ЦИК ГМД. После его утверждения Президиумом ИККИ оно 25 февраля 1926 г. было передано Ху Ханьминю[303]. В нем отмечалось, что, хотя формальное присоединение Гоминьдана к Коминтерну в качестве «симпатизирующей партии, разумеется, не встречает никаких возражений», тем не менее Коминтерн считает момент для такого присоединения неподходящим: обращалось внимание на то, что вступление Гоминьдана в Коминтерн «облегчит образование единого империалистического фронта против Китая», а также даст повод внутренней китайской контрреволюции изобразить Гоминьдан «партией, потерявшей национальный характер». Вместе с тем Президиум ИККИ, подчеркивая, что «видит в партии Гоминьдан своего прямого союзника в борьбе против мирового империализма», выражал обещание в случае, если ЦИК ГМД будет настаивать на своей просьбе, включить вопрос о вхождении Гоминьдана в Коминтерн в порядок дня будущего VI конгресса Коммунистического Интернационала[304].
Развитие событий, однако, не пошло в том направлении, в каком его усиленно подталкивали деятели Коминтерна. Реализация коминтерновских установок, направленных на коммунизацию Гоминьдана, оборачивалась почти откровенным стремлением советских советников и китайских коммунистов овладеть аппаратом Центрального исполнительного комитета ГМД и Национального правительства. Это закономерно привело к так называемому «перевороту» Чан Кайши в Гуанчжоу 20 марта 1926 г., через пять дней после закрытия VI пленума ИККЦ[305]. Связь антикоммунистического «переворота» с «линией наступления и захвата власти», проводившейся ИККИ в отношении Гоминьдана, косвенно, то есть без прямого обвинения ИККИ, признавалась, например, комиссией Политбюро, посетившей Гуанчжоу с инспекционными целями в феврале – марте 1926 г. и попавшей в эпицентр событий[306], а также секретарем Дальневосточного бюро ИККИ М. Г. Рафесом, находившимся в этом городе в конце июля – августе того же года[307].
Недвусмысленно направленный против как китайских, так и советских коммунистов (то есть советских военных и политических советников) и их попыток укрепить свое влияние в Гоминьдане, «переворот» ознаменовал усиление власти «правых» гоминьдановцев и центристов на территории, подконтрольной Национальному правительству ГМД. Его следствием было значительное ослабление позиций в Гоминьдане не только коммунистов, но и «левых» гоминьдановцев, группировавшихся вокруг председателя Национального правительства Ван Цзинвэя. Последний был вынужден выехать за границу. Ряд коммунистов временно оказался под арестом. Руководимый ими Союз молодых воинов был распущен. В деревнях началось разоружение крестьянских союзов, массовая организация которых до того, с лета 1924 г., составляла одно из важнейших направлений деятельности Гоминьдана и КПК. Наиболее же серьезное значение для китайской компартии имело то, что вскоре после «переворота», в мае 1926 г., чанкайшистская группировка предъявила ей ряд требований, направленных ча значительное ограничение ее политической и организационной самостоятельности в Гоминьдане. Эти требования включали: запрещение критики Сунь Ятсена и его учения; передачу председателю ЦИК Гоминьдана списка коммунистов, желавших вступить в ГМД; ограничение числа
