class="a">[321].
В конкретных условиях, сложившихся в Китае, тактика Политбюро не могла быть успешной. Северный поход помимо воли Сталина стал реальностью. Офицерский корпус НРА за счет перехода на ее сторону части милитаристов начал все более приобретать консервативный характер; влияние «правых» вследствие этого возрастало. Главнокомандующий НРА Чан Кайши все более склонялся к их позиции. Летом 1926 г. даже Политбюро ЦК ВКП(б) перестало рассматривать его как «левого» и начало относиться к нему как к «центристу». КПК, поскольку баланс сил в ГМД был не в ее пользу, естественно, демонстрировала полное бессилие в вопросе об очищении Гоминьдана от «антикоммунистов». Именно в этой обстановке, несмотря на то что надежды на будущую коммунизацию этой партии ни у Сталина, ни у его сторонников не исчезли, Сталин был вынужден отказаться от тактики осторожного наступления и перегруппировки сил и перейти к временному отступлению. Он решил сделать уступки «правым». «Отступить, чтобы потом лучше прыгнуть», — так позже характеризовал тактику отступления один из сталинских единомышленников А. С. Мартынов[322].
Судя по архивным материалам, решение об уступках «правым» со стороны коммунистов было принято Москвой не ранее конца октября 1926 г. 26 октября по предложению сталинского единомышленника, наркома по военным и морским делам СССР К. Е. Ворошилова, Политбюро приняло директиву Дальневосточному бюро ИККИ в Шанхае, запретив развертывание борьбы против китайской буржуазии и феодальной интеллигенции, то есть тех, кого Коминтерн традиционно относил к «правым». «Пока опасность со стороны империалистов и севера существует и в перспективе борьба с ними неизбежна, Гоминьдан должен беречь всех своих возможных союзников и попутчиков, — подчеркивалось в директиве. — …Согласны, что аграрная проблема должна быть поставлена в порядок дня практически, и без крестьян победа невозможна. Однако немедленное развязывание гражданской войны в деревне, в обстановке разгара войны с империализмом и их агентами в Китае может ослабить боеспособность Гоминьдана»[323] Приведенная директива была адресована Дальбюро в ответ на его телеграфный доклад от 22 октября. Последний был составлен Войтинским[324], запросившим санкций руководства на активизацию китайскими коммунистами массового движения в тылу НРА[325].
Комментируя октябрьскую директиву Политбюро уже после поражения коммунистического движения в Китае, Сталин охарактеризовал ее как досадное недоразумение. «Это была отдельная эпизодическая телеграмма, абсолютно не характерная для линии Коминтерна, для линии нашего руководства», — объяснял он на июльско-августовском (1927 г.) пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б)[326]. Как отдельное, сиюминутное событие оценивал ее и Ворошилов[327]. На самом же деле в отказе поддержать предложения Войтинского проявился новый политический курс Сталина и Политбюро з Китае. Судя по заявлению Рафеса, сделанному в конце ноября 1926 г., вскоре после его возвращения из Китая в Москву, именно так данную телеграмму расценило Дальневосточное бюро. Тем более что это послание было единственной общеполитической директивой, полученной этим органом за пять месяцев работы в Китае (июнь – октябрь 1926 г.)[328].
Идеи, сформулированные в рассмотренной директиве, получили подтверждение и развернутое обоснование в выступлениях ближайших соратников Сталина и одних из руководителей Коминтерна Бухарина и Раскольникова на XV конференции ВКП(б), проходившей с 26 октября по 3 ноября 1926 г. В этих выступлениях была дана иная, чем на VI пленуме ИККИ, характеристика социального состава Гоминьдана. Сделав как бы шаг назад, к оценкам, господствовавшим в Коминтерне до середины мая 1925 г., сторонники сталинской линии на этот раз охарактеризовали Гоминьдан как партию, объединявшую в своих рядах представителей не только рабочих, крестьян и «городской демократии», но и средней торгово-промышленной буржуазии. При этом они уже не выступали за превращение ГМД в «рабоче-крестьянскую» организацию ускоренными методами, а главным образом выделяли вопрос о необходимости изо всех сил добиваться сохранения и укрепления в Китае единого национального фронта, придавая первостепенное значение тому, чтобы КПК избегала каких бы то ни было действий, которые могли внести в него раскол или вызвать в нем трещины[329]. И хотя Бухарин в докладе на конференции сформулировал мысль о том, что для развития революции надо «проводить аграрную реформу», дальше констатации этого он не пошел. Более того, в заключительном слове поспешил внести разъяснения, заявив: «Я только должен сказать, что нужно понимать необходимость разрешения сложной и трудной задачи перехода от одного сочетания сил к другому сочетанию сил… Затруднение имеет своей базой совершенно объективное противоречие между необходимостью на данной стадии удержания максимально большего блока, направленного против империализма, и, с другой стороны, необходимостью развивать крестьянское движение. Вот это все составляет объективное противоречие текущего момента. Как его разрешить? Его разрешить надо так, чтобы приступить ко второй задаче с известной постепенностью, чтобы получить максимальный эффект»[330].
Отступление продолжалось, однако, недолго. Обострение обстановки в Гоминьдане, где в конце 1926 г. усилилась борьба за власть между различными лидерами, заставило Сталина вновь внести коррективы в китайскую политику. VII расширенный пленум ИККИ (22 ноября – 16 декабря 1926 г.) ознаменовал начало нового, хотя на этот раз достаточно осторожного продвижения Коминтерна в направлении захвата власти в Гоминьдане.
Накануне пленума внутри сталинского большинства ВКП(б) выявились различия в оценке непосредственных задач революционного движения в Китае, а соответственно, и линии КПК. Были представлены две крайние точки зрения: Раскольникова, особенно активно поддержанного Бубновым и Мануильским, и проректора Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена (УТК) П. Мифа, взгляды которого разделялись рядом советских и коминтерновских представителей в Китае.
Свою позицию Раскольников выразил еще 12 ноября 1926 г., за десять дней до открытия VII пленума, на заседании подготовительной китайской комиссии ИККИ, занимавшейся разработкой тезисов по вопросу о положении в Китае, текст которых должен был быть утвержден на пленарном заседании. Вот что он тогда заявил: «Лозунг выселения помещиков и джентри[331] из деревни, лозунг конфискации земель может быть применен только с известной оговоркой к Северному Китаю. Этот лозунг неприменим к Южному Китаю, где происходит национально-освободительное движение. Там лозунг „бей джентри, конфискация земли“ неуместен. Это означало бы сильнейшую опасность для единого национально-революционного фронта… Можно выдвинуть лозунг конфискации всех церковных и монастырских земель, конфискации земель реакционных помещиков, которые поддерживают Чжан Цзолиня и т. д. и т. п. Необходимо, конечно, выдвинуть лозунг снижения арендной платы, которая сейчас чрезвычайно высока»[332]. Раскольников, как видно, продолжал развивать вариант дальнейшего отступления КПК перед Чан Кайши, «центристами» и «правыми», считая «неуместным» осуществление аграрной революции в Южном Китае, покатам развивается национально-освободительное движение. Он выражал крайнюю осторожность и в определении перспектив революции, полагая, что она «может пойти по двум путям». С одной стороны, по турецкому пути, по пути вырождения в своего рода военную диктатуру крупной промышленной буржуазии — «Чан Кайши превратится в Кемаль-пашу»[333], а с другой стороны,
