"Первый день съемок в экспедиции торопили. Были еще грязные дороги, шоферы не хотят съезжать с асфальта — кому охота грязь потом отмывать? Цвела верба, зеленели бугорки. Егор Прокудин пахал землю, останавливался у березовой заросли и затевал разговор с березками. За левым и правым плечом своим я слышал комментарий мосфильмовских ассистентов: "Феллини снимает "Амаркорд" и "Рим", а Шукшин березы гладит. Явился для укрепления "Мосфильма". Слышит это и Макарыч и, не отвечая, разговаривает с березами — оппоненты помогают ему собраться. Разгорающаяся весна оживила умирающий вид деревень по берегам озера Лось-Казацкого. Оживляла и нас…"
4 мая настоящий детектив развернулся в столице Грузии городе Тбилиси. Группа бывших и действующих работников тамошнего Театра оперы и балета имени 3. Палиашвили собралась устроить в нем… поджог. Причины, побудившие их пойти на это преступление, выглядели следующим образом.
Некоторое время назад в театре поменялось руководство — были сняты со своих постов его директор и главный балетмейстер, которые посчитали свое увольнение несправедливым актом и задумали отомстить. Они долго не могли решить, на каком именно способе мести остановиться, пока не помогла случайность. Их сообщник — певец этого же театра Хоцуриани, которого толкнуло в эту компанию то же недовольство новым руководством (он считал себя обделенным по части репертуара, поскольку ему не давали главных партий в постановках), внезапно узнал от работника театра Геккера одну любопытную деталь — каким образом воспроизводился эффект с огнем в опере "Фауст" этого же театра. А делалось все просто: марганцовокислый калий смешивался с глицерином, что и вызывало пламя. Едва заговорщики узнали об этом, как в их голове созрел план именно таким простым способом спалить театр. Но поскольку двое из заговорщиков появляться в театре уже не могли, они поручили Хоцуриани завербовать себе в помощники кого-нибудь из действующих работников. И тот прекрасно справился с этим поручением, заарканив сразу пятерых человек. Причем некоторых из них — посредством шантажа. Так, работника Корчицу Хоцуриани поймал на том, что некогда дал ему в долг 3 тысячи рублей для взятки, которая пошла на выбивание новой квартиры для Корчицы. И теперь кредитор пригрозил Корчице, что доложит о взятке куда следует и квартиру у того отберут. Другого подельника — Табурчинского — Хоцуриани заарканил на другом компромате: он знал, что его мать купила себе дачу за 8500 рублей, а в документах была отражена сумма значительно меньшая — 3500 рублей.
4 мая поджигатели собрались в кабинете заместителя директора театра Татишвили, который тоже входил в число заговорщиков. На этом собрании были уточнены последние детали предстоящей акции, намечена и ее дата — 9 мая. Этот день был выбран не случайно — в праздник в театре должно было быть немноголюдно. И еще одно мероприятие произошло на том собрании — некий Рухадзе принес заговорщикам деньги за предстоящий поджог в сумме 50 тысяч рублей. Из этой суммы себе взяли: Татишвили — 15 000, Геккер — 10 000, Хоцуриани — 7500, остальным досталось по 5000.
Тем временем внезапный инфаркт укладывает в больницу кинорежиссера Григория Козинцева. Больного кладут в реанимацию, строго ограничивают его общение с родными и друзьями. Однако давнему приятелю режиссера С. Дрейдену все-таки удается прорваться к нему в палату. Он вспоминает:
"С помощью Валентины Георгиевны (супруга Козинцева. — Ф.Р.), неотлучно находившейся при нем, получаю разрешение пройти в палату. Григорий Михайлович явно обрадовался нежданному посещению… Неужели он действительно так болен?.. Чисто выбрит, совершенно спокоен, приветлив, улыбается, говорит, что еще не решил, каким "бизнесом" потом займется, как всегда, участливо расспрашивает о моих делах.
А может, и действительно все не так страшно?.. — думалось при уходе…"
Продолжается пребывание Генри Киссинджера в Советском Союзе. Как мы помним, он живет в резиденции Брежнева в Завидове, там же два раза в день — до и после обеда — проходят и переговоры. После них американцы уходили к себе, а советская сторона обедала в этом же здании. Обслуживали столующихся официантки из спецподразделения, входившего в состав 9-го управления КГБ. Их старшая, зная о том, что Брежнев спиртное во время переговоров не употребляет, а вот его помощники иногда позволяют себе пригубить что-нибудь крепенькое, шла им навстречу. Вместо кофе она приносила им коньяк, причем соблюдая все элементы конспирации: рядом с чашечкой на блюдце лежали ложка и два кусочка сахара.
Очевидцы отмечают, что Брежнев с первых же дней переговоров вел себя странно. Например, он мог условиться с Киссинджером встретиться для продолжения переговоров в половине четвертого, а сам опаздывал на час, а то и на два. А когда все же появлялся, то выглядел явно заспанным. Причина такого поведения большинству переговорщиков тогда была неведома (например, сам Киссинджер в своих мемуарах высказывал предположение, что Брежнев таким образом пытался играть у него на нервах, для того чтобы добиться уступок в переговорах), и только значительно позже правда наконец открылась. Оказывается, Брежнев пристрастился к снотворным, которыми его снабжала медсестра Нина Аркадьевна, и явно перебарщивал с их приемом.
Во второй половине дня в воскресенье, 6 мая, Брежнев, через своих помощников, сообщил Киссинджеру, что готов к еще одной встрече часа в четыре дня. Киссинждер, как пионер, пришел на советскую половину, но генсека там не застал. Тот опять опаздывал. Наконец, где-то через полчаса Брежнев явился пред ясные очи американца и голосом человека, мучимого похмельным синдромом, объявил, что переговоры отменяются, а вместо этого он собирается прокатить заморского гостя на катере по водохранилищу. Возразить хозяину Киссинджер не посмел. Они вышли из дома, и Брежнев приказал своему адъютанту подогнать к порогу его личный "Роллс-Ройс" (в гараже генсека была богатая коллекция иномарок). Когда автомобиль пригнали, Леонид Ильич сел за руль, гость примостился рядом на переднем сиденье, а заднее занял личный переводчик генсека Виктор Суходрев. Еще мгновение — и автомобиль рванул с места. Желая поразить гостя своим умением виртуозно владеть автомобилем, Брежнев вел машину на такой скорости, что у его попутчиков не один раз возникала мысль, что это их последняя в жизни поездка. К счастью, их мрачные предчувствия не подтвердились — Брежнев действительно оказался виртуозом вождения.
Однако на этом острые ощущения для Киссинджера и Суходрева не завершились. Так же лихо Брежнев управлялся и с катером. Как вспоминает В. Суходрев: "Он гнал катер на максимальной скорости, закладывал резкие виражи, от которых фонтаны брызг почему-то обдавали именно меня. Несколько раз, не снижая скорости, проносился сквозь заросли камыша. Словом, ощущения были не для слабонервных. Продолжалось это минут тридцать, после чего мы все-таки благополучно вернулись к причалу.
Теперь, обращаясь к прошлому и уже зная, чем объяснялся тот заспанный, словно с похмелья, вид, я понимаю, почему Брежнев так рискованно управлял машиной, а потом катером. Ему необходима была встряска. Острые ощущения, похоже, приводили его в норму. Видимо, таким образом он сбрасывал воздействие лекарств. Во всяком случае, после возвращения, когда возобновились переговоры, Брежнев снова был собран и вполне владел собой…"
На следующий день после очередного раунда переговоров Брежнев повел высокого гостя охотиться на кабанов. На той охоте присутствовали четверо: кроме уже упомянутых людей, был еще егерь, который довел гостей до вышки. Через, несколько минут к вышке из леса вышло стадо кабанов, для которых специально была рассыпана подкормка из кукурузных початков. Брежнев приник к прицелу винтовки и с первого же выстрела уложил здоровенного хряка. После этого они с Киссинджером перешли на другую вышку, мимо которой вскоре должны были пробежать все те же кабаны. Но там генсек управился с жертвой не так быстро: из-за опустившихся сумерек он не сумел выстрелить точно и всего лишь ранил кабана, который убежал в лес. Но это обстоятельство совсем не повлияло на настроение охотника: Брежнев пригласил Киссинджера за импровизированный стол и предложил отведать "что бог послал". А послал в тот день Всевышний на стол генсека следующие закуски: батон белого хлеба, полбуханки черного, колбасу, сыр, огурцы, помидоры и бутылку "Столичной". Причем Брежнев на правах хозяина попросил гостя не сидеть без дела, взять нож и начинать резать колбасу.
Спустя примерно полчаса к этой компании присоединились еще двое: министр иностранных дел СССР Андрей Громыко и помощник Киссинджера Хельмут Сонненфельдт, которые в тот день тоже охотились, но чуть в стороне от генсека. Их охота прошла не столь удачно. Сонненфельдт решил перещеголять своего шефа, который ни разу не притронулся к винтовке, и собственноручно подстрелить кабана. Однако с непривычки не очень крепко прижал приклад винтовки к плечу и получил удар оптическим прицелом в глаз. Поэтому, когда они с Громыко подошли к столу генсека, у американского гостя под глазом сиял внушительный синяк. И это стало поводом к многочисленным беззлобным шуткам за столом.
