защищает от будущих горьких разочарований. С годами близость между Ойто и Тёкити угасает. Девушка меняется, склоняясь к выбору, к которому ее подталкивает сам уклад окружающей жизни: стать гейшей, войти в мир, где нет места для ее первой любви. Тёкити переживает это как предательство, но оказывается не в силах найти какой-либо выход. В финале романа Сумида выходит из берегов. Поздней ночью герой бредет по грязной воде и задумывается о смерти.
Ил. 2. Железнодорожная станция Сибуя в Токио
Ясунари Кавабата, хотя и уклончиво, но отдает дань образу айайгаса в своем проникновенном рассказе «Зонтик» (Amagasa) из сборника «Рассказы на ладони» (Tenohira no shōsetsu). Главные герои – юноша и девушка, еще подростки, застенчивые и неловкие. Им не хватает смелости признаться в своих чувствах, они никогда даже не касались друг друга: в 1930‑е годы, когда Кавабата написал этот рассказ, проявления близости считались социально неприемлемыми. Застенчивость влюбленных – необходимое условие для того, чтобы зонтик смог сыграть свою, в сущности, определяющую роль в развитии их отношений. Сначала они не решаются укрыться под одним зонтом: юноша крепко держит его в руке, однако дождь словно подталкивает их друг к другу. Юноше предстоит переезд в другой город, и влюбленные заходят в фотостудию, чтобы сделать прощальный снимок. Ради портрета крупным планом они решаются сесть рядом на диван. Юноша кладет руку на плечо девушки, ощущает едва уловимое опьяняющее тепло и представляет себе жар ее обнаженного тела в своих объятиях. На выходе из студии все меняется. Зонтик, почти неосознанно, забирает девушка. Ей неловко возвращать его своему спутнику, и теперь зонт бесспорно принадлежит им обоим. На обратном пути герои как будто внезапно повзрослели и впервые почувствовали: они вместе.
Гораздо более неоднозначным оказывается образ айайгаса в интерпретации молодой поэтессы Коикэ Масайо в стихотворении 2001 года «Апрельский дождь» (Shigatsu no ame). Здесь уже нет места застенчивости, что, впрочем, не случайно. Возникает обоснованное сомнение, что двое под зонтом страстно влюблены. Да, защищены (зонтиком или друг другом?), но этого недостаточно. Строки Масайо определенно наталкивают на экзистенциальные размышления.
Под одним зонтом мы возвращаемся домой.
Мое плечо промокло.
Так же, как и его плечо.
Места для нас двоих нет,
и все же – мы вместе в холоде промокших плеч,
и молчаливое желание жить,
на которое одного зонта не хватит.
Вполне естественно, что айайгаса давно позади, когда речь идет о состоявшихся парах, которые, что логично, не склонны вести себя как подростки. В этом контексте интересно сочетание литературных и социологических аспектов, описанных с немалой долей иронии в другом рассказе Кавабаты, «Дождь на станции» (Shigure no eki), – рассказе юношеском и, возможно, именно поэтому особенно искрометном. Концепция и практика совместного использования зонта – основа истории, на которую нанизываются общие рассуждения о динамике семейных отношений. Главные герои – не влюбленные, как хотелось бы Раймону Пейне*, а супруги, каждый со своими проблемами, мечтами и разочарованиями. И это изменение перспективы отражается в самой идее совместного существования, которая, в сущности, сводится к практическим соображениям. Желание быть рядом под одним зонтом несмотря на холод и сырость теряет свою силу, теперь же обретает значение хорошая защита от дождя для каждого в отдельности. Защищенность оказывается общей ценностью, и если для этого необходимо взять с собой два зонта, то рассудительная жена именно так и поступит, отправляясь встречать мужа с работы.
Кавабата предполагает, что женщины, выходя замуж, как бы добровольно заключают себя в тюрьму со стенами, сложенными из любви – или видимости любви – к своим мужьям. Продолжая эту мысль, он описывает одну из многочисленных пригородных железнодорожных станций Токио – Омори, в районе которой селятся молодые мелкобуржуазные пары. На дворе осень, погода капризная: ясное утро сменяется дождливым вечером. Женщины с решимостью военных толпятся у входа на станцию. Только эта армия вооружена не винтовками, а зонтиками, которые призваны олицетворять любовь. Любовь домашнюю, отягощенную бытом, вызывающую – в лучшем случае – мимолетное, счастливое воспоминание о медовом месяце.
Кавабата тщательно выстраивает сюжет, в котором армия жен рассеивается вместе с идеей семьи, основанной на любви, уважении, доверии. Героини рассказа в итоге отдают зонтики не своим мужьям – для них они главная причина серости жизни – а тем, кто еще способен возродить рухнувшие надежды: успешному писателю, чья счастливая семейная жизнь обернулась одиночеством, давнему возлюбленному, обаятельному актеру. История заканчивается размышлением того самого писателя, вынужденного в ожидании жены довольствоваться фантазиями об интрижках с соседкой, любезно одолжившей ему свой зонтик.
Мужчины! Когда вечером идет дождь, особенно если дело происходит под мелким осенним дождиком, вам следует поторопиться на ту станцию, где жены дожидаются вас. Ибо я не могу дать вам никаких гарантий, что их сердца, подобно их зонтикам, не будут вручены другому*.
В «Дожде на станции» Кавабаты так много зонтиков, и каждый из них запечатлен в своей уникальности. Но существует и противоположное измерение – коллективное, особенно в Токио, где все так или иначе становится массовым: порой с негативными последствиями, а порой с выгодой для эстетики. Мы однажды заметили это в образцово многолюдном районе Сибуя. Там часто идут дожди, как и в любом другом уголке Токио, и тогда толпа ширится и разрастается из‑за множества открытых зонтиков. Тот день в Сибуе выдался пасмурным, и небо, и улицы – все казалось одинаково серым. Мы стояли перед длинной лестницей, тянущейся вдоль большого здания из стекла и бетона, и ведущей на вершину пешеходного моста, которых здесь очень много. На лестнице – сплошные зонтики; люди исчезали, становились округлыми, безликими и почти идеальными формами; словно цветы, сведенные к своей сути. Каждая секция зонта – лепесток, спицы напоминают прожилки листьев. В этом пейзаже выделялись лишь очертания, а не цвета, и плавное движение, будто колыхание листьев на ветру. В результате получилась инсталляция, достойная Сёдзо Симамото и Яёи Кусамы, хотя, казалось бы, никто и не стремился вложить в нее скрытый смысл. Можно было бы предположить, что за токийской толпой с ее бесконечными зонтиками скрывается манипуляция художника-постмодерниста, стремящегося воплотить свое видение города.
Токио допускает бесчисленное множество интерпретаций – нужно лишь выбрать правильный ракурс. Хаос Сибуи не менее характерен, чем тишина, царящая в садах, – например, в том, что окружает музей Тэйэн, созданный в 1983 году на месте резиденции принца Ясухико Асаки, зятя императора Мэйдзи. Он влюбился в ар-деко во время поездки во Францию и выбрал этот стиль для оформления своего особняка, который был построен в 1930‑е годы. Архитектурные формы и интерьер выдержаны в подчеркнуто западном стиле, особого внимания заслуживают светильники работы французского мастера-стеклодува Рене Лалика. А вот сад, раскинувшийся около музея, который лишь недавно был восстановлен в своем первоначальном великолепии, отсылает строго к японской традиции. В дождливый день нам также довелось увидеть там живую инсталляцию. Впрочем, она производила совершенно иное впечатление, чем в Сибуе. Не только пространство вокруг было другим, но, главным образом, зонтики. Точнее, пять зонтиков, возможно, самых обычных из винила, но в тот момент нам казалось, что они из более благородного материала. С уверенностью можно сказать, что эти зонтики были цветными. «Контрреволюционными» их не назовешь, но уж точно они не являлись общественной собственностью. У каждого из них, без сомнения, был хозяин, вернее, хозяйка, которая явно не случайно, а по своему вкусу выбрала цвет, соответствующий ее характеру, настроению или – как знать – ее платью. Пять пожилых дам, вероятно, подруг, элегантных
