предлагает никакой эмпирической исторической работы, которая бы показала, как работает взаимодействие бюрократического и ритуально-фобно-сакрального. Тем не менее многие аспекты Холокоста и других современных геноцидов, особенно в Камбодже и Руанде (а также, возможно, во время недавних событий в Демократической Республике Конго и суданском регионе Дарфур), могли бы послужить доказательством теории Лакапры.
Возможно ли соединить эти два подхода? Аггер отмечает, что «фашизм [= нацизм] был вдохновлен союзом мифической веры в национальную “кровь” и операционной эффективности, сочетающей бюрократическую цепь команд с экономически эффективными методами “производства” и утилизации в лагерях… Еврейский “другой” выполнял двойную функцию мифической фигуры Антихриста и как символическое воплощение жадного бизнесмена»[585]. В каждом из этих дуализмов Агамбен фокусируется только на одной стороне уравнения. От апологетов колониального геноцида до теоретиков социальной анафилаксии и современных теоретиков биополитики и генной инженерии акцент на росте социальной науки и ее последствиях для контроля над населением упускает из виду менее эмпирически наблюдаемый, но не менее важный элемент для объяснения массовых убийств и геноцида: роль фантазии или магии в современной жизни[586]. Именно к этим элементам я сейчас обращаюсь.
В середине 1930-х годов Бронислав Малиновский описал нацизм как разновидность современной магии, а позже эти идеи были развиты Норбертом Элиасом, который рассматривал Гитлера как своего рода шамана[587]. Были и другие, более «земные» аспекты Холокоста, чем господство через рациональность. Эрик Вольф отмечает, что «травля евреев часто принимала карнавальные размеры, но не в смысле Михаила Бахтина о карнавале как средстве социального протеста, а скорее как демонстрация игривой агрессии, направленной против «чужаков». Я бы утверждал, что настоящий трансгрессивный ужас Холокоста заключался в том, что евреи не были «чужаками», а составляли часть европейского «я»; преступники тоже знали это, и крайнее насилие стало результатом действия своего рода «циничного разума» – развертывания рационального, направленного на достижение цели мышления ради фантастически-утопических целей, – который сделал выбор в пользу трансгрессивного поведения[588]. Другими словами, каким бы рационально оправданным ни был проект убийства евреев Европы в целом, он осуществлялся во имя веры, которую нельзя понимать как форму технократического управления населением: борьбы между арийскими и неарийскими силами, которая, по мнению ведущих нацистов, определяла движение истории.
Хотя можно объяснить механизм Холокоста, изучив деятельность крупных государственных учреждений, которым было поручено вести учет, изолировать, перевозить и, наконец, убивать евреев, истории этого процесса недостаточно, чтобы понять, что послужило толчком к уничтожению евреев. Для этого необходимо обратиться к идеологии, в частности к нацистскому мировоззрению, которое воспринимало мир через призму расовой борьбы и, в рамках этого, необходимости борьбы с предполагаемым еврейским мировым заговором.
Таким образом, даже если мы должны помнить о биополитике Фуко, которая порождает «всеобъемлющие меры, статистические оценки и интервенции, направленные на весь социальный организм или на группы в целом»[589] и которая, по словам Яна Хакинга, «свирепствовала в западной цивилизации с XVIII века или раньше», мы должны помнить, что это систематическое restlose Erfassung[590] само по себе не объясняет геноцид[591]. Нацистское насилие, как и геноцид в Камбодже или Руанде, нельзя рассматривать просто с точки зрения непреодолимого распространения современных технологий контроля численности населения. Скорее, необходимо учитывать то, что Леон Поляков назвал «глубинной сущностью» гитлеризма: «то, что это был взрыв ненависти и слепой ярости, который, выплеснувшись на других, в конечном счете обратился против самого себя»[592].
Более широкая перспектива, таким образом, включает в себя понимание современного геноцида Фуко и Агамбеном или Бауманом, а также вопрос об идеологии и мотивации. Ведь, как отмечает Элиас, эти два понятия не являются несовместимыми: «Подобно научно организованным массовым войнам, высокоорганизованное и научно спланированное уничтожение целых групп населения в специально построенных лагерях смерти и закрытых гетто путем голода, отравления газом или расстрела не кажется чем-то совершенно чуждым в высокотехничных массовых обществах»[593]. Однако, в отличие от Баумана и других, Элиас подчеркивает, что это не было полным осуждением современного общества; скорее, он пытался дать объяснения, основанные на его теории цивилизационных и децивилизационных тенденций, которые могли бы объяснить, почему Холокост возник в Германии, а не во Франции или Великобритании. В конце концов, насилие нацистов было не просто государственной формой ультрадисциплины; изначально, в веймарские годы, это было антигосударственное насилие: «Насилие со стороны национал-социалистического движения с помощью частных оборонных ассоциаций, – отмечает Элиас, – …привело к почти полной ликвидации монополии на силу, без которой государство в долгосрочной перспективе не может функционировать, и разрушило Веймарскую республику изнутри»[594].
Почему было предпринято так мало попыток связать бюрократические аспекты Холокоста с проявлениями крайнего насилия? Возможно, причина кроется в аргументе, который так долго доминировал в историографии Холокоста, о том, что геноцид евреев – это уникальное событие, с которым другие события не могут сравниться[595]. Или, если это слишком редукционистский подход, дело может быть в том, что Холокост, сознательно или нет, воспринимается как определение геноцида, так что другие геноциды или примеры «этнических чисток» игнорируются и даже спонсируются теми, кто утверждает, что геноцид поверг их в смятение и ужас[596]. Таким образом, история Холокоста как части многовековой истории насилия, включающей в себя государственное строительство, рабство и колониализм, затушевывается[597].
Историки, которые недавно рассматривали колониальный геноцид, обнаружили историю свирепой жестокости[598]. Это рутинное насилие на службе современного государства было перенесено в нацистский проект по перестройке демографии Европы в соответствии с их расовой мечтой[599]. За пределами узкого круга исследований Холокоста эта точка зрения все больше становится нормой: «Холокост принес в Европу практики, разработанные в колониальной Африке, как слишком ясно показывают геноцидная война против гереро и роль антропологов в этой войне»[600]. Немецкие антропологи, как и их коллеги в других странах, провозглашали неизбежное исчезновение отсталых рас по крайней мере с 1870 года, когда дарвинист Оскар Пешель, редактор журнала «Заграница» (Das Ausland), писал: «Все, что мы признаем правом индивидуума, должно уступить настоятельным требованиям человеческого общества, если оно не согласуется с последним. Поэтому вымирание тасманийцев следует рассматривать как геологическую или палеонтологическую судьбу: более сильная разновидность вытесняет более слабую. Это вымирание печально само по себе, но еще печальнее осознание того, что в этом мире физический порядок с каждым подтверждением вытесняет моральный порядок»[601]. А Гитлер, хотя и сместил географический фокус прежнего немецкого колониального предприятия, сделал связь между колониализмом и нацизмом совершенно очевидной:
И поэтому мы, национал-социалисты, сознательно подводим черту под внешнеполитической тенденцией нашего предвоенного периода. Мы возвращаемся туда,
