— А они?
— Молчат. Но слишком нервничают…
Отчаянная мысль. Нацисты жаждут крови тысяч людей, и даже если оба они пожертвуют собой и пойдут сдаваться, они этим не предотвратят новые расстрелы.
Я смотрел в лицо Опалки. Он был отличный командир. С ним легко было говорить о самых серьезных вещах, я всегда мог быть уверен, что он будет молчать. Я пришел сюда сообщить, что мы подыскиваем для них новые убежища и выведем их за пределы города.
— И куда же?
— Ты останешься в Праге. Твои знания и способности нам нужны здесь… Остальные отправятся в разные места как инструкторы диверсионных групп. Но прежде всего, конечно, надо выбраться отсюда… По нашему плану, шесть человек на полицейской машине поедут в Кладно, там они будут скрываться на складе одного местного торговца. У доктора Лычки есть знакомый в уголовной полиции, тот обещал обеспечить полицейскую машину, на ней перевезем людей из церковного подземелья.
— Что будет с Кубишем и Габчиком?
— Они поедут в Оубенице, это деревня за Бенешовом. Там они спрячутся у одного столяра. Мы уже побывали там и все осмотрели. А чтобы они без затруднений выбрались из церкви, мы уложим их в гробы, которые будут официально перевозиться из Праги за город…
Опалка одобрил наш план. Мы расстались, и я ушел. Через несколько дней, уточнив новые подробности, — было это 16 июня — я опять встретился с Опалкой в церкви и обсудил с ним все необходимое. Мы договорились, что в пятницу, 19 июня, ребята будут перевезены из церкви. В конце недели возвращалась из отпуска жена церковного сторожа, и мы не хотели, чтобы ей стало известно обо всем. Мне предстояло обеспечить перевозку до ее возвращения. С Опалкой мы договорились: в воскресенье вместе поедем «на экскурсию» в Кладно и на месте проверим, все ли как следует подготовлено для ребят.
Кубиш с Габчиком пробудут в Оубенице несколько дней, пока я за ними не приду. Потом мы все втроем — они и я — собирались вылететь в Лондон и там доложить о проведенной операции. У Опалки был свой радиомаяк, с помощью которого он мог управлять посадкой самолетов… На время моего отсутствия руководство организацией возьмет на себя Опалка. Из Лондона я собирался вернуться сюда — тоже самолетом.
В Кладно ребятам тоже нельзя было оставаться надолго. Мы хотели перебросить их на Драганское плоскогорье. Там мы могли рассчитывать на наши партизанские базы. Деревня, куда ребятам предстояло добраться, называлась Рупрехтов-у-Вышкова. Недалеко в лесу жил лесничий, чех-патриот, и его домик должен был стать центром нашей деятельности…
Группе «Сильвер А» в Пардубице тоже приходилось туго, на ее след вот-вот могли напасть. И было решено, что Бартош, Потучек и Вальчик — разумеется, вместе с передатчиком «Либуша» — перебазируются в Ольшаны-у-Русинова, в каменоломню, принадлежавшую, кажется, местному старосте. Они могли бы оттуда по-прежнему вести передачи.
Вот уж никогда не предполагала, что придется ездить по ярмаркам. Но когда влюбляешься, то не думаешь, чем занимается твой избранник.
Мой отец был человек тихий, хороший, скромный. У него была лавка на улице «Ве Смечках» по продаже подержанных вещей, а в задней комнате — портняжная мастерская. Папа сидел с утра до вечера, латал драные локти, колени, пришивал заплаты, укорачивал рукава, переделывал манжеты, а по воскресеньям подрабатывал как церковный сторож: он был сторожем в православном храме Кирилла и Мефодия на Рессловой улице. В той самой церкви, где укрывались парашютисты.
Я ничего этого не знала. Вышла замуж, мой муж ездил на мотоцикле по «стене смерти». Вы наверняка видели такой аттракцион на ярмарках. Деревянная круглая загородка, зрители смотрят сверху, а по стене с завязанными глазами ездит мотоциклист. Я вечно боялась за него. У нас ведь был маленький ребенок. Я не хотела, чтобы он этим занимался, но попробуй скажи что-нибудь мужчине… Он был влюблен в свой мотоцикл.
Раньше он работал там же, но только ремонтировал машины, когда что-то ломалось. А потом его уговорили, и он сам, не зная страха, начал ездить по «стене смерти». Погладит меня по щеке и отправляется. Сложно, конечно, вечно переезжать из города в город, но надо же было как-то зарабатывать.
У меня были сестры-двойняшки. Милушка, незамужняя, жила с родителями, а Мария вышла замуж. Ее муж Карел Лоуда преподавал где-то рисование. Он рисовал вывески и красивые картины: Градчаны, натюрморты с яблоками и всякое такое. Хороший был человек. У них было неплохое жилье в районе Годковички. Пока мы с мужем мотались по белу свету, родители, у которых была комната с кухней при церкви, переехали жить к нам, чтобы никто не забрался, — нас часто месяцами не бывало в Праге. Мария с Карелом и детьми переехали в ту их комнату при церкви. Оконце из кухни выходило прямо на алтарную часть, они всегда видели, что делалось в церкви.
Папа носил парашютистам еду. Карел ему помогал во всем, что было нужно. В начале июня я ненадолго заехала в Прагу и остановилась у Лоудовых при церкви. Карел как-то странно держался, как будто бы хотел, чтобы я поскорее убралась от них.
Но ничего не объяснял. Папа — тоже.
Потом только я узнала, что отец услышал от священника Петршека про людей, скрывающихся здесь от полиции чуть ли не с июня. Доктор Петршек подвел его к гробнице, и папа поклялся на кресте и молитвенной книге, что он ничего не знает и не будет пытаться узнать о входе в гробницу. Поклялся и Карел.
Потом их всех арестовали, а у меня на памяти вот что осталось. Когда Карел находился в концлагере Терезин, он делал там из хлеба маленькие фигурки и куколки. Из тюрьмы мне писала сестра, спрашивала: как поживает их сыночек Вашек? Что я могла им ответить? Что его тоже увезли? Ему было всего три года… Из нашей семьи никто не уцелел — папа, мама, сестры, Карел. Я одна осталась. Случайно. Мы же с мужем разъезжали все время по ярмаркам, и в то время нас не было в Праге.
Маленький Вашек просто чудом уцелел. Я чувствую себя странно, проходя мимо этой церкви. Да, жизнь человека иногда висит совсем на волоске… За что казнили мою маму? Что сделала им сестра Милушка? Мне «стена смерти» спасла жизнь. А остальные? Где они?
На ужин у нас был картофельный суп, и папа прикрикнул на меня, чтоб я ел и не баловался. Они с мамой разговаривали, папа спрашивал, что слышно нового. Папа работал в Кладно на заводе «Польдовка» литейщиком.
Потом я пошел спать. Мне ничего не снилось. Вернее, сначала ничего не снилось, а потом приснился красивый сон. Будто мы с ребятами играем на деревенской площади в прятки. Старшие ребята еще сидят на уроках в школе и поют, а мы кричим. И тогда вышел барабанщик, встал перед костелом и забарабанил, чтобы мы вели себя тихо.
Но это был не барабанщик, а мама. Она будила меня и при этом плакала. А я был вовсе не на деревенской площади, а дома в постели, вокруг бегали незнакомые люди в военной одежде. Только много лет спустя я понял, что это были эсэсовцы, а барабанным боем мне показался их стук к нам в окно. Мне велели одеться и выйти на улицу, а маме сказали, чтоб она собрала все ценности. Я тогда не понимал еще, что означает это слово. А мама сказала, что у нее нет никаких ценностей. Разве что колечко. И еще надо было взять на три дня еды. Папа стоял бледный. Его поставили у буфета, и он не смел даже шевельнуться. Потом мы вышли на площадь деревни и там увидели много людей и детей… Эму, Дагмар, Эву, Венду и всех остальных. Незнакомые люди в военной форме выносили из домов велосипеды, перины, швейные машинки, репродукторы. Вокруг нас бегали собаки, но эсэсовцы начали в них стрелять из револьверов. Попали и в нашего Орешка, он, раненый, почти дополз к нам, но немец изо всей силы ударил его ногой, и я заплакал.
— Не надо, не надо, — успокаивала меня мама и гладила по волосам. А у самой тоже слезы стояли в глазах.
Перед костелом грудой лежали книги и разные красивые вещи, которые эти люди выбрасывали из окон.
Папа нам улыбнулся, подошел, взял меня на руки, поцеловал, потом сказал что-то маме. Но к нему подошли и велели идти к остальным лидицким мужчинам. Он помахал издали нам рукой. И нас отвели в местную школу, а мама пошла с нами. Совсем маленьких мамы несли на руках — они не умели еще ходить.
В школе было плохо: везде слышался плач, ревели и дети, и мамы. Я — тоже.
Рано утром — не знаю, в котором часу, — к школе подъехал грузовик и нас погрузили в него. Папу больше я не видел. Он остался вместе со всеми, говорили — во дворе у Горака.
Нас увезли в Кладно, в гимназию.
Я до этого в Кладно не был и никогда еще не видел такого большого города. Дома здесь были высокие, как костел у нас в Лидице. И школьный спортивный зал, куда нас привели, был большой. Туда к нам потом пришли какие-то люди; мама сказала — гестаповцы. Они о чем-то расспрашивали, осматривали наши головы, рассматривали глаза, волосы и все что-то записывали, потом наконец ушли. Потом — это были уже другие люди — принесли кофе и черствый хлеб. На обед был суп и несколько картошин.
