в Китае — от 30 мая, 3, 6, 9, 18 и 20 июня 1927 г.[536] Политбюро 23 июня даже послало телеграмму Ван Цзинвэю в надежде убедить его в том, что «Гоминьдан должен обязательно поддержать аграрную революцию и крестьян»[537]. 25 июня лидерам ГМД была послана еще одна телеграмма с призывом создавать преданные революции воинские части «из рабочих и крестьян»[538]. При этом советская сторона активно снабжала уханьское правительство займами.
В последний день пленума по предложению делегаций коммунистических партий Германии, Англии, Франции, Италии, Чехословакии и США собравшиеся приняли специальную «Резолюцию о выступлении тт. Троцкого и Вуйовича на пленарном заседании ИККИ», в которой обвинили своих оппонентов в том, что те «начинают ожесточеннейшую борьбу с Коминтерном… и с Советским Союзом». Пленум «категорически» запретил Троцкому и Вуйовичу всякое продолжение «фракционной» деятельности и, констатировав «несовместимость» их линии и поведения с их положением в Коминтерне, уполномочил Президиум ИККИ совместно с Интернациональной контрольной комиссией в случае, если сопротивление оппозиции будет продолжено, «формально исключить тт. Троцкого и Вуйовича из ИККИ». В резолюции содержалось также предложение в адрес ЦК ВКП(б) принять решительные меры к «избавлению» большевистской партии от «фракционной работы тт. Троцкого и Зиновьева»[539].
Вскоре после VIII пленума два лидера оппозиции были вызваны на комиссию ЦКК, которой было поручено разобрать их «дело». Зиновьеву и Троцкому были предъявлены обвинения в нападках на большевистскую линию Коммунистического Интернационала и Центрального комитета ВКП(б). 1.3 июня на комиссии ЦКК давал объяснения Зиновьев, 14-го — Троцкий. Вины своей ни тот ни другой не признали. Наоборот, решительно продолжали отстаивать свои взгляды[540]. Будучи не в состоянии противопоставить им какие бы то ни было серьезные возражения, члены комиссии ограничились голословными осуждениями.
Такой «разбор дела» не мог, разумеется, удовлетворить Сталина. Он пришел в ярость, когда ознакомился со стенограммами заседаний комиссии. «Получается впечатление сплошного конфуза для ЦКК, — написал он Молотову. — Допрашивали и обвиняли не члены ЦКК, а Зиновьев и Троцкий… Решительно протестую против того, что комиссия по обвинению Тр[оцкого] и Зин[овьева] превратилась в трибуну по обвинению ЦК и КИ с заострением „дела“ против Сталина… Неужели эту „стенограмму“ отдадут на руки Троц[ко]му и Зиновьеву для распространения! Этого еще не хватало»[541]. Под давлением Сталина рассмотрение вопроса о фракционной деятельности Троцкого и Зиновьева было перенесено в Президиум ЦКК, который на специальном заседании 24 июня 1927 г.[542] пригрозил двум главным оппозиционерам исключением из состава Центрального комитета партии[543].
Между тем из Китая продолжали поступать тревожные вести. В середине июня стало известно, что по пути Чан Кайши активно готовится пойти Фэн Юйсян, считавшийся в Коминтерне одним из наиболее надежных «левых» военачальников. В этих условиях Троцкий возобновил настойчивые попытки склонить соратников по единому антисталинскому блоку (прежде всего Зиновьева и Радека) принять его предложение о немедленном выходе КПК из Гоминьдана. 20 июня 1927 г. он ознакомил их с подготовленным им заявлением в Президиум ИККИ, в котором эта идея была узловой[544].
На этот раз даже Зиновьев был вынужден согласиться. Лидеры оппозиции решили выступить с совместным письмом в Политбюро, Президиум Центральной контрольной комиссии и Исполком Коминтерна. Единственное, что их смущало, это необходимость дать объяснения по поводу того, почему они раньше открыто не требовали выхода КПК из ГМД: раскрыть перед своими противниками наличие внутренних разногласий они, разумеется, не хотели. Обсуждения внутри фракции заняли несколько дней. Все сходились на том, что заявить можно было примерно следующее: хотя оппозиция и не выдвигала открыто лозунг разрыва с буржуазной верхушкой в Китае, по существу те условия, которые она ставила Гоминьдану (полная самостоятельность КПК), «наделе, а не на бумаге», исключали возможность дальнейшего пребывания китайской компартии в ГМД. Зиновьев и Троцкий, однако, по-разному оценивали такую политику. Первый считал, что оппозиционеры «оказались правы по всей линии»[545], второй предлагал признать ошибки[546]. Радек соглашался с Троцким[547]. В конце концов, по-видимому, сошлись на том, что вопрос об оценке собственной линии до поры до времени поднимать не следует, и письмо в высшие инстанции партии и Коминтерна было составлено в виде коротких, лозунговых тезисов, целиком отражавших текущие настроения оппозиционеров. В нем содержались требования немедленного перехода от внутрипартийного сотрудничества с ГМД к межпартийному — с гоминьдановскими «низами», выхода коммунистов из состава Национального правительства, выдвижения курса на образование советов, проведения аграрной революции и борьбы за установление революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства под пролетарским (то есть коммунистическим) руководством. 25 июня оно было послано по адресатам за подписями Зиновьева, Троцкого, Радека и Евдокимова[548].
Руководили оппозиции не могли прийти к компромиссу относительно оценки своей прошлой политики вплоть до начала июля. В итоге объяснения были использованы зиновьевские. Зиновьев же выступил и как основной автор большой статьи по этому вопросу, которая была закончена 2 июля 1927 г. Помимо Зиновьева, Троцкого, Радека и Евдокимова ее подписал также Г. И. Сафаров[549]. Статья была отправлена в «Правду», хотя шансов на публикацию у руководителей оппозиции, естественно, не имелось, тем более что через два дня после ее написания Евдокимов, Зиновьев и Троцкий подали на редакцию «Правды» в партийный суд (то есть в ЦКК), обвинив ее в том, что она «вполне сознательно старается… затушевывать, замазывать и скрывать разгул контрреволюции в Ухане от рабочих и крестьян СССР»[550]. 7 июля Вуйович, Зиновьев и Троцкий направили новое письмо в Президиум Исполкома Коммунистического Интернационала, в котором предложили срочно созвать его заседание для исправления «ошибочной линии» Коминтерна в отношении уханьского правительства[551].
Обращения лидеров оппозиции только озлобляли сталинистов. Обстановка усугублялось тем, что именно в тот момент (в конце июня – начале июля 1927 г.) Сталин сам наконец начал осознавать, что политика Коминтерна в Китае стремительно терпит крах; его личные письма Молотову и Бухарину, написанные в ту пору, дают достаточное представление об этом. В письме от 27 июня он признал: «Боюсь, что Ухан[ь] сдрейфит и подчинится Нанкину [то есть Чан Кайши]»[552].
События обгоняли Сталина. Национальное правительство в Ухане разваливалось буквально на глазах. Один за другим в поддержке ему отказывали генералы, только вчера клявшиеся в преданности «левому» Гоминьдану. Стихийная эвакуация промышленников и торговцев из городов, находившихся под его контролем, привела к тяжелейшему экономическому положению. Будучи не в силах спасти ситуацию, сами руководители правительства стали переходить ко все более открытой антирабочей и антикрестьянской политике. Отношения между «левыми» гоминьдановцами и коммунистам становились все более напряженными.
Все это приводило к тому, что недовольство уханьским правительством со стороны Сталина и Политбюро нарастало. Какое-то
