Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 139
Скорее опровергает, чем подтверждает предположения о независимой политической позиции Кирова весь ход его партийной карьеры. Киров, как и другие члены Политбюро 1930-х годов, был человеком Сталина. Именно по настоянию Сталина Киров занял пост руководителя второй по значению партийной организации в стране, что гарантировало ему вхождение в высшие эшелоны власти. Личные отношения Сталина и Кирова в определенной мере демонстрирует сталинское письмо от 6 марта 1929 г.: «Здравствуй, Кирыч! Очень прошу тебя оказать содействие подателю сего, старому коммунисту и специалисту по горному делу т. Радченко. Его назначили недавно председателем Геологического комитета, он думает подобрать несколько человек надежных коммунистов […], знающих так или иначе дело, — помоги ему, мой Кирыч. Жму руки. Сталин»[519]. Помимо личных симпатий, не исключено, что для Сталина определенное значение имел тот факт, что Киров был политически скомпрометированным деятелем. В партии знали, что Киров в дореволюционные годы не только не примыкал к большевикам, но занимал небольшевистские, либеральные политические позиции, причем, будучи журналистом, оставил многочисленные следы этого своего «преступления» в виде газетных статей. Весной 1917 г., например, он проявил себя как горячий сторонник Временного правительства и призывал к его поддержке[520].
Воспользовавшись этими фактами, в конце 1929 г. группа ленинградских функционеров (в том числе руководители Ленинградского совета и областной партийной контрольной комиссии) потребовали у Москвы снять Кирова с должности за дореволюционное сотрудничество с «левобуржуазной» прессой. Дело рассматривалось на закрытом совместном заседании Политбюро и Президиума ЦКК ВКП(б). Во многом благодаря поддержке Сталина Киров вышел из этого столкновения победителем. Его противники были сняты со своих постов в Ленинграде. Однако в решении заседания Политбюро и Президиума ЦКК (оно имело гриф «особая папка») предреволюционная деятельность Кирова была все же охарактеризована как «ошибка»[521]. Фактически это была мина, заложенная под дальнейшую политическую карьеру Кирова. Она могла взорваться или нет в зависимости от решения Сталина.
В партии прекрасно осознавали эту зависимость Кирова от Сталина. Несколько лет спустя в известной «платформе Рютина» Киров.
был поставлен в один ряд с бывшими противниками большевиков, которые в силу своей политической беспринципности особенно верно служили Сталину: «Наши оппортунисты тоже сумели приспособиться к режиму Сталина и перекрасились в защитный цвет […] Гринько (нарком финансов СССР. — О. X.), Н. Н. Попов (один из руководителей «Правды». — О. X.) — бывшие меньшевики, столь хорошо известные Украине, Межлаук — зам. пред. ВСНХ, бывший кадет, потом меньшевик, Серебровский — зам. пред. Наркомтяжа, бывший верный слуга капиталистов (видимо, имелась в виду работа Серебровского как инженера на частных предприятиях в дореволюционной России. — О. X.), Киров — член Политбюро, бывший кадет и редактор кадетской газеты во Владикавказе. Все это, можно сказать, столпы сталинского режима. И все они представляют из себя законченный тип оппортунистов. Эти люди приспособляются к любому режиму, к любой политической системе»[522]. Через несколько десятков страниц авторы «платформы» повторили выпады против Кирова. Заявляя о безнаказанности «верных чиновников и слуг» Сталина, они напоминали: «Всем известно, чем кончилась попытка ленинградцев разоблачить Кирова, как бывшего кадета и редактора кадетской газеты во Владикавказе. Им дали “по морде” и заставили замолчать. Сталин […] решительно защищает своих собственных мерзавцев»[523].
В этих обвинениях в адрес Кирова и других «оппортунистов» была значительная доля истины. Сталин действительно предпочитал опираться на людей, имевших «пятна» в политической биографии. Вспомним, например, бывшего меньшевика А. Я. Вышинского, или Л. П. Берию, обвиняемого с начала 1920-х годов в сотрудничестве с мусаватистской разведкой. Причем время от времени Сталин действительно напоминал своим соратникам об их «грехах» и особенно часто делал это в период обострения политической ситуации[524].
Трудно сказать, в какой мере прошлый «оппортунизм» влиял на Кирова, но, судя по документам, он вел себя не как полноправный член Политбюро, а скорее, как влиятельный руководитель одной из крупнейших партийных организаций страны. Инициативы Кирова ограничивались нуждами Ленинграда (требования новых капиталовложений и ресурсов, попытки перевода ленинградских работников в Москву, просьбы об открытии новых магазинов и т. п.). В Москве, на заседаниях Политбюро, Киров бывал крайне редко. Столь же редко (видимо, прежде всего по причинам удаленности) участвовал в голосовании решений Политбюро, принимаемых опросом. В общем, из доступных пока документов никак не удается вывести не только образ Кирова лидера антисталинского крыла партии, не только образ Кирова — «реформатора», но даже сколько-нибудь деятельное участие Кирова в разработке и реализации того, что называется «большой политикой». Кстати, Хрущев, столь много сделавший для создания вокруг Кирова ореола таинственности, писал в мемуарах: «В принципе Киров был очень неразговорчивый человек. Сам я не имел с ним непосредственных контактов, но потом расспрашивал Микояна о Кирове […] Микоян хорошо его знал. Он рассказывал мне: “Ну, как тебе ответить? На заседаниях он ни разу ни по какому вопросу не выступал. Молчит, и все. Не знаю я даже, что это означает”»[525].
Известные пока сведения о разработке и проведении «реформ» также скорее подтверждают точку зрения о том, что руководство страны в период «потепления» 1934 г. выступало единым фронтом. Причем, как и в предшествующий период, главным инициатором всякого рода преобразований был Сталин.
Например, одним из важнейших свидетельств «потепления» справедливо считается отмена карточек на хлеб по решению пленума ЦК ВКП(б) в ноябре 1934 г. Это событие положило начало отмене карточной системы в целом и дальнейшей переориентации экономической политики от преимущественно административно-репрессивного к смешанному административно-«квазирыночному» регулированию экономики. Некоторые сторонники версии о реформаторстве Кирова относят ноябрьское решение об отмене карточек на его счет. Источник этого предположения содержится в известной книге А. Орлова. По утверждению Орлова, весной и летом 1934 г. у Кирова начались конфликты со Сталиным и другими членами Политбюро. Одно из столкновений произошло якобы по вопросу о снабжении Ленинграда продовольствием. Киров без разрешения Москвы использовал неприкосновенные фонды ленинградского военного округа. Ворошилов выразил недовольство этим на заседании Политбюро. Киров ответил, что эти действия были вызваны крайней нуждой и что продовольствие будет возвращено на склады, как только прибудут новые поставки. Ворошилов, чувствуя поддержку Сталина, заявил, что Киров «ищет дешевой популярности среди рабочих». Киров вспылил и заявил, что рабочих нужно кормить. Микоян возразил, что ленинградские рабочие питаются лучше, чем в среднем по стране. «“А почему, собственно, ленинградские рабочие должны питаться лучше всех остальных?” — вмешался Сталин. Киров снова вышел из себя и закричал: “Я думаю, давно пора отменить карточную систему и начать кормить всех наших рабочих как следует!”»[526]
Документы, подтверждающие этот рассказ Орлова, не обнаружены. Однако конфликты между ленинградскими руководителями (как, впрочем, и руководителями других регионов) и Москвой по поводу распределения ресурсов и использования государственных фондов были постоянными и начались вовсе не с весны 1934 г. Особой интенсивности такие трения достигли в период голода 1932–1933 гг. Протоколы Политбюро за этот период переполнены решениями по поводу ходатайств мест, в том числе Ленинграда, об увеличении лимитов централизованного снабжения и снижения планов заготовок. Много подобных конфликтов было и в 1934 г. 5 января 1934 г. Политбюро опросом приняло решение в связи с перерасходом в третьем-четвертом кварталах 1933 г. хлеба по Ленинграду на 5 тыс. тонн по сравнению с утвержденным планом. По предложению наркома земледелия Чернова, Политбюро списало эту задолженность, но обязало ленинградский обком и облисполком впредь никаких перерасходов не допускать[527]. В тот же день, 5 января, по требованию Сталина Политбюро запретило открывать в Ленинграде универмаг для продажи промышленных товаров повышенного качества. Эту просьбу Кирова (он прислал в Москву специальную телефонограмму) поддержали и нарком снабжения Микоян, и председатель СНК Молотов. Однако Сталин продиктовал отрицательное решение: «Я против. Открыть лишь тогда, когда мы получим гарантию того, что имеется товаров не менее чем на 6 месяцев». Сталинское требование было принято Политбюро[528].
Ознакомительная версия. Доступно 21 страниц из 139
