Джек Ландер - Войны Роз

Однажды эти трое еще с несколькими людьми около десяти часов прибыли в Тауэр, чтобы, согласно традиции, приветствовать протектора. Когда их пропустили во внутренние помещения, протектор, как и было заранее задумано, закричал, что ему устроили засаду, что у пришедших спрятано оружие и что они собирались напасть на него. Вслед за тем туда под предводительством герцога Бэкингема ворвались солдаты и убили Гастингса, ложно обвинив его в измене[144]; они арестовали и других, сохранив им жизни, как предполагалось, из уважения к религии и святости духовного сана. Так пал Гастингс, убитый не теми врагами, кого он всегда опасался, а другом, в ком не сомневался никогда. Но неужто безумную жажду власти могут остановить родственные связи или дружба?!

После происшествия в крепости среди горожан, услышавших непонятный шум, началась паника, и все схватились за оружие. Но, дабы успокоить толпу, герцог немедленно послал герольда объявить, что в крепости раскрыт заговор, а его зачинщик Гастингс поплатился за это жизнью; посему он попросил всех успокоиться. Невежественные люди поначалу поверили, хотя правда была на устах у многих: поговаривали, что заговор был придуман самим герцогом, чтобы избежать позора и не вызвать ненависть народа за такое преступление. Одновременно от своих шпионов герцог узнал, что маркиз бежал из храма; решив, что тот скрывается где-то рядом, он окружил уже колосящиеся поля и перелески отрядами людей с собаками, и они, подобно охотникам, устроили облаву, но тот так никогда и не был найден. Что касается остальных, то, чтобы обезопасить себя со всех сторон, но не добившись от Совета одобрения казни лорда Риверса и Ричарда Грея, которые, как мы уже сказали, были схвачены и томились в темнице, он своей собственной властью протектора приказал верным ему офицерам казнить их.

Хотя все тогда указывало на его стремление заполучить корону, все же оставалась еще слабая надежда, что это не так, потому что он пока не требовал трона, утверждая, что лишь мстит за измену и наказывает за совершенные несправедливости, и потому что во всех частных бумагах и на официальных документах упоминались титул и имя короля Эдуарда V. Но после смерти Гастингса всем тем, кто прислуживал королю, было запрещено посещать его. Эдуарда с братом забрали во внутренние помещения Тауэра, и день ото дня их все реже можно было заметить за решетками окон, пока они не перестали появляться совсем.

Доктор Аргентин[145], последний из слуг, у кого оставался доступ к королю, сообщал, что молодой король подобно жертве, подготовленной к закланию, искал отпущения грехов ежедневной исповедью и епитимьей, чувствуя, что смерть уже стоит на пороге. В этом месте кажется необходимым упомянуть о талантах юноши. Он был человеком широких взглядов, его речи и поступки свидетельствовали о достойном образовании, скорее светском, и знаниях, далеко опережавших его возраст; я заслуживаю справедливого прощения за то, что не в состоянии, как подобает, перечислить их все. Но есть нечто, что я не посмею обойти молчанием, — это особое знание литературы, которое позволяло ему вести беседы весьма изящно, глубоко проникать в суть произведений и превосходно декламировать как стихи, так и прозу, если только это не были работы слишком заумных авторов. Во всем его виде было такое достоинство, а в лице сквозило такое обаяние, что, казалось, никогда не устанешь любоваться им. Я видел сам, как многие люди начинали плакать и стенать при упоминании о нем, когда он пропал и уже возникло подозрение, что с ним разделались. Однако убили ли его, и какую смерть он встретил, об этом мне ничего не удалось узнать.{166}

2 июня Саймон Столлворт (Simon Stallworthe) писал своему другу сэру Уильяму Стонору о напряженной атмосфере, царившей в Лондоне.

Почтенный сэр, позвольте поведать Вам новости, из которых вы поймете, как Вам повезло, что Вы избежали давящих на нас невзгод, — вокруг тревога и взаимные подозрения, и каждый боится другого. В прошлую пятницу после полудня был казнен лорд-казначей. В прошлый понедельник в Вестминстере было множество вооруженного народу. Герцог Йорк освободил милорда кардинала, милорда канцлера и многих других светских лордов. В Вестминстерском зале с ним встретился милорд Бэкингем, а в дверях Палаты Звезды милорд протектор поприветствовал его любезными словами и затем отбыл с милордом кардиналом в Тауэр, где, слава Иисусу, повеселел. Лорд Лайл прибыл к милорду протектору, чтобы охранять его. К концу недели в Лондоне ожидают двадцать тысяч человек милорда протектора и милорда Бэкингема: с какими намерениями, не знаю, но никак не для сохранения мира. Лорд архиепископ Йоркский и епископ Илийский все еще пребывают в Тауэре вместе с доктором Оливером Кингом. Предполагаю, что они тем не менее должны выйти[146]. За их домами пристально следят, и, я полагаю, милорд протектор отправит этих людей в свои поместья по стране. Пока их не хотят выпускать из заточения, поскольку он цепко держится за власть и боится за свою жизнь. Миссис Шор находится в тюрьме. Что с ней будет, не знаю. Прошу у Вас прошения за столь длинное письмо. Я настолько болен, что не могу как следует держать перо.

Да хранит Вас Иисус. Из Лондона в 21-й день июня Ваш покорный слуга Саймон Столлворт.

Все люди лорда-казначея стали людьми милорда Бэкингема.{167}

Когда Полидор Вергилий из Урбино в 1502 г. впервые прибыл в Англию в качестве сборщика папского налога, он уже был автором с международной репутацией. Историю, написанную в новом итальянском гуманистическом стиле, к тому времени уже расценили как хорошую пропаганду при дворах к северу от Альп: Паоло Аэмилиани (Paolo Aemiliani), начиная с 1499 г., писал историю французской монархии. Генрих VII имел серьезные основания ради укрепления влияния своей династии за границей одобрить написание подобного труда в новом светском стиле. Полидор серьезно работал над своей Anglia Historia, начиная с 1506 г., и первый вариант был закончен к 1513 г. Он имел вполне реальную возможность обсуждать события, происходившие во дни Ричарда III с людьми, которые приняли в них заметное участие — хотя в целом его интерпретация, как и можно было бы ожидать, была враждебной.

…Эти мысли не оставляли его [Ричарда Глостера]. Наконец он придумал предлог, с помощью которого можно было бы обмануть людей так, чтобы его деяния не вызвали всплеска недовольства. И как человек, слепо рвущийся к власти, готовый теперь ради своей цели пойти на любую низость, он не пощадил ни кровь своей семьи, ни честь ее. Он не заботился о достоинстве, придумав такую уловку: посоветовавшись тайно с неким Ральфом Шаа (Ralph Shaa), братом мэра города и богословом, пользовавшимся тогда большим уважением, он заявил, что должен был наследовать своему отцу по праву старшего сына, которого Ричард, герцог Йорк, его отец, породил от своей жены Сесили (Cecily). Поскольку очевидно, что правивший прежде Эдуард был бастардом[147], то есть рожденным не честной и законной женой, он просил упомянутого Шаа убедить в этом людей на своей проповеди в соборе Св. Павла, в конце которой те должны были признать его своим истинным господином. Он утверждал, что настаивает на этом и готов скорее пожертвовать честью своей матери, нежели снести осквернение столь благородного королевства правителями такого происхождения. Этот Ральф, то ли обуянный страхом, то ли лишенный рассудка, обещал повиноваться приказу и все исполнить.

В назначенный день герцог Ричард прибыл к собору Св. Павла сильно преобразившимся: он ехал величаво, словно король, в сопровождении многочисленной вооруженной охраны, и там внимательно слушал проповедь, на которой Ральф Шаа, ученый человек, используя эту возможность, обратился к прихожанам не с божественным словом, но повел постыдные речи, убеждая людей в том, что тот последний король Эдуард был порожден не герцогом Ричардом Йорком, но неким другим, имевшим тайную близость с его матерью, и что это было очевидно, потому что король Эдуард не был похож на Ричарда-отца ни лицом, ни фигурой: ибо первый был высок, другой же — низкоросл, тот имел крупное лицо, другой же — небольшое и круглое. Как бы то ни было, если внимательно рассмотреть дело, никто не станет сомневаться в том, что только Ричард, находящийся ныне здесь, и есть единственный законный сын герцога: именно он по праву должен унаследовать государство своего отца; и поэтому Шаа призвал родовую знать сделать своим королем Ричарда, герцога Глостера, истинного отпрыска королевской крови, и отвергнуть всех других, рожденных во грехе.

Услышав эти речи, люди были потрясены и смущены таким бесстыдством, все прониклись отвращением и брезгливостью к суетности, безрассудству и глупости проповедника, так же как и безумию герцога Ричарда, который в диком помутнении рассудка не увидел, сколь обесславил собственный дом и целое королевство, каким невиданным позором было открыто обвинять в прелюбодеянии свою мать, женщину целомудренной и благородной жизни, как вымарал в грязи имя своего достойнейшего брата и какую печать вечного бесчестья поставил он на своих невинных племянников.