Ответ на поставленный вопрос способна была дать криминалистическая экспертиза хранящихся в Софийском соборе останков. Такая экспертиза была произведена осенью 1987 г. и дала подтверждающий результат[664]. В исследованных органах и тканях был обнаружен мышьяк, количество которого позволило лишь предполагать отравление. Более существенным, однако, оказалось то обстоятельство, что останки были мумифицированы. При желудочно-кишечной форме отравления мышьяком болезнь продолжается до двух недель (по летописи, Шемяка «лежа 12 дней и преставися») и заканчивается летальным исходом. В процессе болезни происходит резкое обезвоживание организма, которое сопровождается выведением из него большей части яда, но именно такое обезвоживание и служит причиной мумификации тканей. Таким образом, судебно-медицинское исследование подтверждает и атрибуцию останков Дмитрия Шемяки, и достоверность летописного известия о его отравлении. Летописи расходятся в определении соучастников отравления. Думается все же, что более надежной является версия Львовской летописи, указывающей на боярина из непосредственного, городищенского окружения Дмитрия. Напротив, причастность посадника Исака Борецкого, названного в Ермолинской летописи, весьма сомнительна потому, что семья Борецких наиболее последовательна в своей ненависти к московским великим князьям. Именно она, по логике вещей, принадлежит к тому слою новгородского боярства, который служил опорой галицкому князю Дмитрию Юрьевичу.
Как бы то ни было, а становится очевидным, что за мощи Федора Ярославича в 1616 г. были приняты останки Дмитрия Шемяки, которые затем и почитались под чужим именем, превратившись в одну из чтимых реликвий Софийского собора. Еще при жизни Шемяка был предан анафеме: церковный собор 1448 г., осуждая ослепление им Василия Васильевича и захват московского стола, доводил до всеобщего сведения, что Шемяка «сотворил над ним не менши прежнего братоубийцы Каина и окаанаго Святополка»[665]. Акты второй половины XV в., выданные московскими князьями, запрещают принимать потомков Дмитрия Шемяки и его зятя князя Александра Чарторыйского[666]. К началу XVII в. полностью изгладилось воспоминание о месте погребения Дмитрия Шемяки в Юрьевом монастыре.
Полная противоположность ему – Федор Ярославич. Его смерть, нелепо приключившаяся накануне брачного пира, отмечена сооружением в том же году надвратной церкви в новгородском Детинце во имя его небесного патрона – св. Феодора[667]; память о ней сохраняется в наименовании Федоровской башни. Канонизация Александра Невского, сначала местная, а с 1547 г. всероссийская[668], привлекает внимание церкви и к его ближайшим родственникам. Уже во времена составления Степенной книги возникает ревнивая версия о погребении Федора Ярославича и его матери Феодосии-Евфросинии «во граде Владимире в пресловутой обители святого Георгия», а находясь во Владимире во время Казанского похода, Иван IV отдает распоряжение совершать панихиды по князьям и княгиням, погребенным во владимирских храмах, в том числе и по Евфросинии с Федором[669]. С открытием мощей в Юрьевом монастыре в 1616 г. и возникновением их местного, а затем и всероссийского почитания начинается длительный спор о том, где же находится истинное место их погребения, завершившийся в 1900 г. официальным признанием местонахождения реликвий в Новгороде[670].
Нельзя исключить того, что митрополит Исидор, провозгласивший принадлежность найденных в Юрьевом монастыре останков брату Александра Невского, руководствовался прежде всего антишведскими настроениями, поскольку само имя великого русского полководца звучало как вызов, как напоминание о былом поражении шведов. Однако скандальность ошибки 1616 г. очевидна. Она состоит не в том, что за мощи князя Федора были приняты останки другого человека, а в том, что под этим именем на протяжении последующих веков почитались и почитаются останки одной из самых одиозных личностей средневековой русской истории – человека, отлученного от церкви и проклинаемого многими поколениями.
Борьба Москвы и Новгорода во второй половине XV века
Хранящийся в Рукописном отделе Библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина рукописный сборник 0-IV-№ 14 является одним из важнейших источников для исследования московско-новгородских отношений накануне присоединения Новгорода к Москве. Будучи написан полууставом второй половины XV в. на бумаге с водяным знаком 1476 г., он представляет реалию заключительного этапа новгородской независимости, но еще большую ценность ему придает то обстоятельство, что собранные в нем документы (за исключением Коростынского договора) дошли до нас только в этом сборнике, не сохранив ни оригиналов, ни других копий. Между тем в их число входят материалы, составляющие важнейшую основу нашего знания новгородской истории XIV–XV вв.
Материалы, скопированные в сборнике, имеют следующий состав: л. 1–4—Яжелбицкий договор 1456 г. (новгородская грамота)[671]; л. 6– 10 об. – тот же договор (московская грамота)[672]; л. 11 – так называемый «первый» список Двинских земель[673]; л. 11 об. – 12 – грамота великого князя Ивана Даниловича печерским сокольникам[674]; л. 12 об. – грамота великого князя Ивана и Новгорода двинскому посаднику в Колмогорах[675]; л. 13 – грамота великого князя
Андрея Александровича на Двину[676]; л. 13 об. – грамота великого князя Дмитрия Ивановича Андрею Фрязину о пожаловании его Печерою в кормление[677]; л. 14–16 – уставная грамота великого князя Василия Дмитриевича Двинской земле 1397 г.[678]; л. 17–18 – договорная грамота великого князя Дмитрия Ивановича с Новгородом[679]; л. 18 об. – 21 – грамота князя Ивана Андреевича Можайского князю Ивану Васильевичу Серпуховскому, составленная в Литве[680]; л. 24–27 об. – договорная грамота Казимира IV с Новгородом начала 70-х годов XV в.[681]; л. 28–28 об. – грамота Новгорода о предоставлении черного бора великому князю Василию Васильевичу[682]; л. 29 об. – 32 об. – так называемый «второй» список Двинских земель[683]; л. 33 об. – отводной список Новоторжских земель 1476 г.[684]; л. 34–35 – так называемый «третий» список Двинских земель 1471 г.[685]; л. 36–36 об. – грамота Новгорода об окончательной расплате по Яжелбицкому договору[686]; л. 37–37 об. – откупная грамота на суд в Обонежье[687]; л. 40–45 – Коростынский договор 1471 г. (новгородская грамота)[688]; л. 45 об. – 49 – тот же договор (московская грамота)[689]; л. 49 об. – 50 – грамота Новгорода о сроках выплаты контрибуции по Коростынскому договору[690]; л. 51–54 об. – Новгородская судная грамота[691]; л. 55 – грамота Новгорода Двинской земле о крестоцеловании великому князю.[692]
Следует согласиться с характеристикой этого сборника, предложенной Л. В. Черепниным: «В нем мы видим попытку не просто собрать, по возможности, все документы по определенному территориальному признаку (Новгород с колониями), а отобрать из них только то, что отвечало задуманному плану: оправдать документальными ссылками наступательное движение Москвы на Новгород»[693]. Однако определение конкретного момента составления сборника и предпринятая Л. В. Черепниным попытка выделить в нем два хронологических пласта, относящихся соответственно к двум походам Ивана III на Новгород – в 1471 и 1475 гг., представляется спорной, и одна из целей настоящего очерка состоит в уточнении хронологической характеристики этого несомненно целенаправленного собрания документов.
Поскольку главное намерение предлагаемой работы заключается в изучении двинской политики Ивана III, первоочередной задачей оказывается датирование трех списков Двинских земель. В «Актах Археографической экспедиции» они все вместе помещены под одним номером и отнесены к 1471 г., хотя дата указана только в одном из них – «третьем». Л. В. Черепнин считал, что самым ранним является «первый» список, составленный якобы не позднее 1471 г.; за ним следует датированный «третий» список 1471 г.; наконец, «второй» список отнесен исследователем к 1475–1476 гг. В соответствии с этим определением находится и хронологическая характеристика всего сборника: Л. В. Черепнин полагал, что первая часть сборника, заканчивая «вторым» двинским списком, была подобрана к походу 1471 г., а весь следующий далее раздел связан с походом 1475–1476 гг.[694] И. А. Голубцов, приняв черепнинскую относительно-хронологическую группировку списков, посчитал более правильным дать расширенные даты: для «первого» списка – «ок. 1462—70 гг.», для «второго» – «ок. 1471—76 гг.»[695].
