к выводу имперский комиссар по трудоустройству в правительстве Шлейхера Г. Гереке, – возложила на себя часть вины за дальнейший ход событий, которые привели наш народ к катастрофе». «Если сегодня еще имеются люди, которые считают, что они могут ограничиваться критикой,
не выдвигая своей собственной, лучшей программы, – пояснял Гереке в августе 1932 года, – это свидетельствует лишь о том, что они не понимают серьезности положения.
Время критики и брюзжания на широких митингах миновало. Необходимы практические меры. История оправдает лишь тех, кто нашел в себе мужество действовать, даже если при этом пришлось бы пойти по непроторенной дороге, сулившей вначале немало трудностей и опасностей. Тот, кто полагает, будто бы из нынешнего кризиса можно выйти без риска очень ошибается»1241.
«Социал-демократы, – приходил к выводу историк И. Фест, – стали пленниками собственных одномерных представлений, самодовольно приукрашенных идеологическими представлениями и недомыслием… В годы после краха «большой коалиции» СДПГ не проявила, пожалуй, ни одной значительной инициативы; теперь[59] она снова собралась было с силами – но только для того, чтобы уничтожить последний малый шанс республики на спасение»1242. Трагедия состояла в том, что экономическая и политическая обстановка в Германии требовала если не диктатуры, то как минимум решительных действий, по словам представителя партии центра Белля – «прыжка в пропасть»1243. Социал-демократы на этот раз, по сравнению с 1919 г., пойти на них оказались не готовы. Перед лицом захвата власти фашистами, «социал-демократические партии, – по выражению Э. Хобсбаума, – впали в летаргию»1244.
Именно поэтому для третьей версии обвинений, в СДПГ уже не было необходимости. На этот раз не было нужды и в доказательствах, поскольку авторами являлись идеологи Холодной войны. В изложении одного из наиболее известных и рьяных ее приверженцев Дж. Кеннана, она сводилась к тому, что «вся деятельность коммунистов была направлена против того, чтобы проводимый в Германии демократический эксперимент увенчался успехом, и они безо всякого зазрения совести обрекли бы его на неудачу при любых обстоятельствах»1245. «Нет никаких сомнений в том, что могильщиками Веймарской Республики были нацисты и коммунисты, – вторил О. Ференбах, – Они ни в чем не уступали друг другу. Они принесли на улицы террор, фанатизм, смерть… Экстремисты ожесточенно боролись друг с другом, но, тем не менее, у них был общий враг: либеральная демократия»1246.
Ложь кеннанов и ференбахов заключается в том, что против либеральной демократии не было нужды бороться потому, что даже при самом сильном желании ее просто невозможно было обнаружить. Характеризуя ситуацию в стране в феврале 1929 г., Геббельс отмечал: «Не сформировывается никакое правительство. Никто не хочет нести ответственность»… «Кризис усиливается. Господа парламентарии не видят выхода»… «В рейхе откровенный кризис власти. Нужно либо распускать рейхстаг, либо вводить диктатуру»1247. «Это не был вопрос диктатуры, угрожавшей парламентским учреждениям, – подтверждал представитель партии Центра Шрайбер, – угроза диктатуры возникла из-за слабости парламентских учреждений»1248.
В Германии 1930-х гг. не было и, при той степени разорения и социальной поляризации, не могло существовать, ни одной демократической партии или программы, которая смогла бы обеспечить даже простое выживание страны. «Народ, – отмечал этот факт Папен, – постепенно потерял веру в способность Веймарского парламента и безответственных политических партий бороться против возрастающего общественного неравенства и бедственного положения населения»1249. Единственное решение, которое предлагала либеральная доктрина Кеннана и Ференбаха в этих условиях, не оставляла народу Германии ничего другого, кроме мальтузианского исхода…
Однако обреченные на нищету и вымирание вдруг не только позволили себе сопротивляться, но и провозгласили принципы построения нового общества. «В прежние времена те, кто был лишен прав и свобод, находили утешение в учениях церкви, которая выдвигала заповеди любви в противоположность доктрине силы, – однако времена изменились, – отмечал Папен, – Марксизм во всех своих формах ныне противопоставляет силу силе, а власть масс – авторитету правителей»1250.
Сопротивление масс вызвало непримиримый, священный гнев имущих и правящих классов, что и предопределило бескомпромиссность марксистской доктрины. Ситуацию, в которой оказалась Германия, наглядно передавал Папен: «Организации рабочих и работодателей вели между собой войну, за которую приходилось расплачиваться стране в целом. По одну сторону линии фронта находился доктринерский марксизм, по другую капиталистический индивидуализм, давно уже созревший для реформирования»1251.
* * *
После победы нацистов Гитлер добросовестно выплатил дивиденды «акционерам» своей партии: в апреле Г. Крупп высказал Гитлеру «желание координировать производство в интересах всей нации… основываясь на идее фюрерства, принятой новым германским государством». И 4 мая в газетах появилось официальное сообщение, что отныне Крупп – «фюрер немецкой промышленности»1252. В «знак благодарности вождю нации», Крупп стал основным создателем и главным собирателем денег для фонда Гитлера. Фонд предназначался для поддержки «СА, СС, штабов, гитлерюгенда, политических организаций…». Технологию сбора денег передавала директива Р. Гесса: если штурмовики ворвутся в контору кого-либо из дарителей, то «дарители должны предъявить им удостоверение с моей подписью и партийной печатью»1253. Если нет то … Фонд Гитлера стал для нацистов крупнейшим частным источником доходов.
Ф. Тиссен, в свою очередь, немедленно после прихода Гитлера к власти, путем слияния получил 40 % акций самого могущественного предприятия в стране – Стального треста. Группе О. Вольфа осталось лишь 9 %. Тиссену принадлежала так же крупнейшая в Германии электрическая компания, снабжавшая большую часть страны. Остальной рынок электроэнергии контролировался государственной компанией, которая так же находилась под опекой концерна. Тиссену принадлежал и всегерманский газопровод, подающий газ во все города Германии1254.
Главными экономическими советниками правительства и самого Гитлера Тиссен поставил своих людей. Через несколько недель после реорганизации Стального треста, наступила очередь угольного концерна Тиссена, который находился на грани банкротства и по долгам (95 млн. марок) должен был перейти к группе Дойче банка. Однако Гитлер не только спас Ф. Тиссена, но и дал ему на реорганизации концерна заработать огромные деньги1255.
15 июля 1933 г. Гитлер издал закон, по которому вся промышленность должна объединиться в синдикаты и установить твердые цены. Каждый конкурент или аутсайдер[60], который посмеет сбивать эти цены или организовывать новую фабрику, может, в порядке борьбы с «экономическим саботажем» – быть подвергнут взысканию правлением синдиката, арестован и заключен в концлагерь. Цены сразу скакнули в верх на 20–30 %. Союз германских машиностроителей осенью 1933 г. постановил, что цены на сырье и полуфабрикаты…, повышаются на 30–100 %. В августе 1933 г. Шредер внес план по национализации всех крупных банков[61], с тем, что бы затем разделить их на 12 «окружных банков», которые постепенно должны потом перейти в частные руки, при этом государство должно оплатить «потери» этих частных лиц (так же как в сделке со Стальным трестом)1256.
