и канонам эта задача не по плечу»1476.
Наиболее оптимальной альтернативой Веймарской республике, по мнению канцлера Папена, была британская политическая модель: «Ключевое положение, занимаемое нами в самом сердце Европы, – пояснял он, – обязывает нас соединить преимущества демократии с созданием истинной аристократии. Демократия нуждается для наилучшего ведения своих дел в людях ума и чести…»1477. Идеалом для Папена был лорд Лондондерри, который «являл собой законченный тип аристократа довоенной эпохи. Насколько проще могло бы стать решение международных проблем, если бы реальная власть во всех странах находилась в руках таких людей, которые вместе составляли бы некое всемирное семейство»1478.
Однако британская модель оказалась неприменима в Европе, причина этого заключается в том, отмечал в 1930-х гг. немецкий философ Шубарт, что «англичанин сидит себе на своем острове, изолированно и в безопасности». Море является его «естественной защитой. Море почти полностью лишает его изначального страха. Вот почему в англичанине встречаются те качества и особенности, которые не свойственны континентальным народам…»1479.
«В ощущении своей безопасности англичанин предстает врагом теорий и систем – этих производных от страха перед будущим»1480. «Англичанин не заботится о будущем, не думает о дальней перспективе… Он реагирует на проблемы по мере их приближения и решает их от случая к случаю, как мастер импровизации»1481.
Континентальная Европа кардинальным образом отличается от Англии, указывал Шубарт, для нее характерен страх, он «необходим для Запада… Его назначение – лишить будущее ужаса неизвестности»1482. «Смысл прометеевской жизни – порядок, – пояснял Шубарт, – Европеец ищет порядка в себе – в виде самодисциплины, господства рассудка над влечениями; он ищет его и вокруг себя – в государственном устройстве, в виде господства авторитета над гражданами»1483.
«Организованность и порядок, подчинение человека авторитарным началам вдохновляло intellectuels Западной Европы, – подтверждал Бердяев, – Боялись более всего анархии в душах и анархии в обществе»1484. Живым подтверждением этих выводов выступал испанский диктатор Франко, который пришел к власти под лозунгом: «Порядок в обмен на свободу». Но в наибольшей мере эти чувства были развиты в немцах, отмечал Шубарт, причина этого заключается в том, что «от всех других народов Европы немцы отличаются не сущностью, а степенью ее проявления. В них преимущества и недостатки прометеевского человека выражены особенно четко и почти не смягчены противодействующими силами…»1485.
Страх перед будущим был катализирован в Германии разорением, вызванном Первой мировой войной и последующими репарациями. «Судьба делает из нас мужчин, – записывал Геббельс в дневнике уже в 1926 г., – Хозяйственный кризис, безработица, страх перед будущим, пришибленное судьбой поколение… Мы идем навстречу краху»1486. С началом Великой депрессии страх будущего у немцев, подтверждал Шубарт, «достиг невероятного размаха и глубины»1487. «Фундамент, на котором Гитлер воздвиг свою власть, – приходил к выводу видный немецкий юрист и политик К. Донани, – был глубоко спрятанный страх перед любым беспорядком»1488.
Все более углубляющийся экономический кризис рано или поздно неизбежно приводит к политическому. Прежние идеалы, если они не дают видения будущего, перестают существовать в тот же миг.
«В каждом обществе в любое время существуют бациллы фашизма (тоталитаризма)…, – замечал в этой связи израильский публицист У. Авнери, – Носители их на обочине. Нормально функционирующая нация может держать эту группу под контролем». Действительно, как вспоминал С. Визенталь, бывший узник концлагеря: «Мир не принимал Гитлера всерьез, мир рассказывал о нем анекдоты. Мы были так влюблены в прогресс нашего столетия, в гуманность общества, в растущее согласие в мире…»1489.
«Но потом что-то происходит, – продолжал Авнери, – Экономическая катастрофа, повергающая многих в отчаяние. Национальное несчастье, поражение. Внезапно презираемая группа «обочины» становится значимой. Она мгновенно инфицирует политиков, армию и полицию. Нация сходит с ума…»1490. На истоки этого явления еще в середине XIX в. указывал А. де Кюстин: «Человек мыслит только ради того, чтобы улучшить свою участь и участь себе подобных, но если ему не дано изменить, что бы то ни было в своем и чужом существовании, бесполезная мысль растравляет душу и от нечего делать пропитывает ее ядом»1491.
Причина этого заключается в том, что людям необходимо ради чего-то жить, поэтому утрата надежд и перспектив на улучшение своего материального или социального положения, неизбежно приводит их к поиску каких-либо других целей, которые придадут хотя бы какой-то смысл их существованию:
Эту закономерность наглядно, в начале 1930-х гг., отражал Э. Ремарк, который в одном из самых известных своих произведений приводил разговор между своими героями, попавшими на сборище национал-социалистов: «… теперь я знаю, чего хотят эти люди. Вовсе им не нужна политика. Им нужно что-то вместо религии… Они хотят снова поверить. Все равно во что. Поэтому-то они так фанатичны»1492. Подобные настроения владели в 1931 г. героем романа Э. Кестнера: «Я наблюдаю и жду. Жду, что победит порядочность, тогда и я буду готов служить ей. Но я жду этого, как неверующий – чуда»1493.
Именно этот фанатизм охватил Геббельса еще в 1928 г.: «Национал-социализм – это религия. Нам не хватает только религиозного гения, который отверг бы старые, изжитые формулы и поставил бы новые… Национал-социализм должен стать государственной религией немцев… Моя партия – моя церковь»1494. Четырьмя годами ранее Геббельс объяснял сам себе, зачем нужна эта религия: «Вживание – это все. Надо вжиться в идею. На верном ли я пути? Я иногда сомневаюсь. Найду ли я крепкую, непоколебимую веру!!!»1495
И именно эту веру дал немецкому народу Гитлер: «Главная миссия нашего движения заключается в том, – провозглашал он, – чтобы дать растерянным и встревоженным массам новую твердую веру, веру, которая не покинет их в эти дни хаоса, веру, которой они присягнут, которой будут держаться и которая позволит их уставшим сердцам обрести покой»1496. «В Гитлере, – подтверждает историк Е. Ржевская, – немецкий народ увидел надежду «в осуществлении своих нужд, в поддержании повседневных навыков, привычек, (на то) что бы не поддаться хаосу, выстоять. Только со временем, с расстояния я смогла оценить этот властный инстинкт самосохранения…, в своей массе немецкий народ, тот каким он был тогда, скорее готов подпасть под насилие, чем под хаос или угрозу его»1497.
* * *
Фашизм был вызван не экономическими трудностями, а идеологическими установками, возражает Хайек. Ключевым постулатом либеральной идеологии, указывает он, является понятие индивидуализма: «индивидуализм, уходящий корнями в христианство и античную философию, впервые получил полное выражение в период Ренессанса и положил начало той целостности, которую мы называем теперь западной цивилизацией»1498. Вина Гитлера заключается именно в том, утверждает Хайек, что он разрушил основы индивидуализма: «Нацистский
