слом границы между личным и общественным в мирное время, когда речь не идет о чрезвычайной ситуации. По результатам проверки револьверы отобрали у лиц, которые по роду своей работы как будто бы не особенно в них нуждались. Так, исключенными после проверки оказались два прораба, слесарь Главной станции, заведующие правовым и экономическим отделами, заведующий бюро изысканий, два заведующих цехами, комендант Главной станции, инженер проектно-изыскательного отдела, мастер района УЭС, техник Володарского района УЭС. Их револьверы передали инженерам и руководству42. Конечно, мы не можем знать, какими критериями руководствовалось ОГПУ, отнимая у людей, возможно, их личные револьверы и права на них. Среди этих лиц были по крайней мере несколько, кого могли командировать на стройку в загородной или малоосвещенной местности и кто, так же как и инженеры, мог столкнуться с хулиганами. Значит, при распределении оружия имел большое значение статус работника; его личное мнение на этот счет было вторичным.
По закону от 1924 года «О порядке производства, торговли, хранения, пользования, учета и перевозки оружия, огнестрельных припасов, разрывных снарядов и взрывчатых веществ» фактическим собственником всего оружия в стране являлось государство. На практике это означало, что ОГПУ вправе изъять у гражданина оружие в случае необходимости и без объявления чрезвычайной ситуации. То, что, возможно, этот револьвер ранее принадлежал его семье или важным для него людям, не имело совершенно никакого значения. Ценная вещь, которая до революции могла находиться в частной собственности, стала коллективной собственностью и в любой момент подлежала изъятию. Это косвенно следовало из закона от 1924 года, однако не было ясно прописано в нем. То, что многие сотрудники не слишком спешили перерегистрировать личное оружие, может говорить об их крайне слабой осведомленности в таких делах и представлениях об оружии как о чем-то «своем». Вполне возможно, что изъятие револьвера становилось для них полнейшей неожиданностью. В любом случае в ходе проверки 1932–1933 годов границы между личным и коллективным были проведены очень резко, и не все работники треста смогли отреагировать на них, во-первых, своевременно, а во-вторых, должным образом.
Перераспределение оружия в тресте «Водоканализация» было, очевидно, продиктовано прагматичными причинами: там отчаянно не хватало револьверов и винтовок для охраны территории. В таких условиях вполне объяснимой становится история странного приобретения трестом револьвера системы «Браунинг» в 1932 году. Официальная версия, изложенная в рапорте для ОГПУ, напечатана на машинке, но показывает настолько резкую синтаксическую несогласованность, что как будто выдает ложь: «Едучи в Гатчино по дороге мною найден револьвер системы Браунинга № 2 за № 154859, прошу Спецбюро треста „Водоканализация“ принять у меня такового и выдав соответствующую расписку. Шофер Ульянов» (здесь и далее орфография и пунктуация документов сохранены. — Прим. О. М.-Т.). Браунинг положили в сейф Секретной части, ответственной стала заведующая Секретной частью 23-летняя комсомолка Варвара Ивановна Брейкина (р. 1909)43 – единственная дама среди мужчин с оружием. Она должна была выдавать его сторожам для охраны территории. ОГПУ выдало разрешение44.
В этой истории можно подозревать также реципрокальную* стратегию избавления от незарегистрированного оружия. Браунинг, лежащий прямо на дороге 25 декабря 1932 года, как раз во время тотальных проверок удостоверений и регистрации боевого, охотничьего и спортивного оружия, наводит на мысли о том, что прежние хозяева, скорее всего, просто хотели от него избавиться. Как напоминала инструкция, присланная в «Водоканализацию», в случае обнаружения охотничьего или спортивного оружия у граждан закон обещал наказание в виде штрафа до 100 рублей или принудительных работ сроком до 30 дней с изъятием не перерегистрированного в срок, или незарегистрированного, или незаконно приобретенного оружия45. Если владелец скрывал боевую единицу, но ее все же обнаруживали, ему грозило тюремное заключение сроком не менее одного года, а после постановления от 20 марта 1933 года46 – не менее пяти лет, причем добровольная явка не смягчала наказания. В случае с «Браунингом № 2» можно предположить, что какой-то в целом законопослушный гражданин, хранивший его дома как подарок или как память, постарался избавиться от опасной вещи. Возможно, он даже не стал оставлять револьвер на дороге, а просто передал его «по дружбе» в организацию, где тот был гарантированно востребован. Сам 42‑летний Г. П. Ульянов, шофер Управделами треста, владел «Браунингом № 3»47. И, надо думать, хорошо знал нужды своего предприятия в этой области.
Удивительно, но граждане и даже трест «Водоканализация» в 1930‑х годах практиковали реципрокальные стратегии при приобретении и продаже оружия без особенного страха, несмотря на строгий закон. Трудно сказать, насколько им была ясна тяжесть наказания. Но, как известно из случая 1935 года, трест приобретал с рук патроны. Начальник Спецчасти Южной водопроводной станции С. В. Спиридонов рапортовал начальнику ОО УНКВД Ленинграда и начальнику районного отделения НКВД Володарского района о том, что служащие станции приняли решение купить малокалиберные патроны (200 штук) для ячейки ОСО (по-видимому, Общества содействия обороне, части Осоавиахима) у «какого-то гражданина», то есть у частного лица. Нелегальную сделку осуществил комсомолец товарищ Молоканов, а врио завкома, коммунист тов. Равин ее санкционировал и оплатил счет (20 рублей). Дело, по-видимому, не особенно скрывали, так как председатель ячейки ОСО товарищ Вердяев сообщил, что «у этого неизвестного гражданина имеются еще патроны». А сам «неизвестный», оказывается, «хорошо известен рабочему Ю<жной> В<одопроводной> С<танции> тов. Бурлакову»48. Не вполне ясно, почему начальник Спецчасти не назвал подозреваемого сразу, как это делали обычно в других рапортах, а предпочел заинтриговать своего начальника. Возможно, он намекал на более масштабное дело по сбыту патронов – об этом рассказывает следующий документ.
Этот рукописный донос заканчивается витиеватым росчерком подписи без расшифровки и даты. Из него можно предположить, что «неизвестный гражданин», возможно, оказался дамой. Или что продавцов патронов на Южной водопроводной станции было несколько. На листке в линейку простым карандашом написана следующая несогласованная синтаксическая конструкция: «Начальнику отдела НКВД Володарского района. Настоящим сообщаю, что у Завканцелярией ЮВС Озеровой Веры Александровны, ранее работавшей в паспортной системе Ленинграда, а муж работает на з-де „Большевик“ по рассказу кассира вышеуказанной станции Соловьева и рабочего Бердяева имеется большое количество патрон, как м/к, а также и нагановских, которая проживает в д. Мурзинка Софийская д. 4 общежитие барак № 3»49.
Исход дела, к сожалению, неизвестен; оно, несомненно, поступило под юрисдикцию НКВД. Но безграмотная кляуза намекала на вполне серьезное уголовное дело о незаконном обороте оружия и, возможно, хищении на производстве. Завод «Большевик» (Обуховский завод) производил тракторы, танки и оружие. Правда, среди его продукции не значатся патроны50, однако автор доноса мог об этом и не знать. Кроме того, теоретически патроны могли приобрести в подобной же ячейке ОСО или другом подразделении завода, связанном с охраной или курсами стрельбы для сотрудников. «Нагановские патроны» предназначались для боевого оружия и потому могли стать более серьезным пунктом обвинения. Незаконное приобретение, хранение и сбыт боевого оружия без отягчающих обстоятельств влекли за собой лишение свободы на срок не менее одного года51. Хранение, приобретение и сбыт мелкокалиберных патронов грозили менее серьезными последствиями, так как малокалиберная винтовка предназначалась скорее для охоты и спорта. На момент совершения правонарушения закон отделял ее от огнестрельного оружия; лишь позже, в 1938 году, они были уравнены, и лица, виновные в незаконном хранении, покупке и сбыте малокалиберных винтовок, стали также привлекаться к уголовной ответственности52. То есть, соглашаясь санкционировать странную сделку по покупке патронов у частных лиц, врио завкома товарищ Равин мог ориентироваться на ее кажущуюся «несерьезность», неподсудность.
Тем не менее
