уровня жизни населения Европы, – предупреждал в этой связи в 1919 г. Кейнс, – для многих означающего настоящий голод…»1745. «Европа, разделенная на тридцать государств, ежедневно видит, – подтверждал в 1922 г. Нитти, – как ее покупательная способность снижается»1746. «Как только экономическое единство Континентальной Европы нарушается, – пояснял Нитти, – возникающая в результате депрессия становится неизбежной»1747. Пройдет всего 9 лет и президент США Гувер придет к выводу, что основная причина Великой Депрессии, заключалась именно в «распаде европейской экономической и финансовой структуры»1748.
Однако даже этот распад имел второстепенное значение, для судеб Европы: «Европа сможет восполнить свои потери в человеческих жизнях и богатстве. Время лечит даже самые болезненные раны, – пояснял Нитти, – Но она потеряла одну вещь, которая, если ей не удастся ее восстановить, обязательно приведет к ее упадку и падению: дух солидарности. После победы Антанты микробы ненависти развились и расцвели в особых культурах, состоящих из национального эгоизма, империализма и мании завоеваний и экспансии»1749.
Основная проблема заключается в том, пояснял Кейнс, что возникшие по итогам «Версаля» «бессчетные вновь созданные новые политические границы создают между ними жадные, завистливые, недоразвитые и экономически неполноценные национальные государства. Экономические фронты были терпимы, так долго, как огромные территории были включены в несколько больших империй, но они будут нетерпимы, когда империи Германии, Австро-Венгрии, России и Турции разделены между двадцатью независимыми государствами»1750.
Ограниченность «национальных рынков» второстепенных государств неизбежно приводила к радикализации их борьбы за выживание. Она выражалась, прежде всего, в том, что с окончания Первой мировой, отмечал в 1930-х. Мизес, «каждая страна вела непрерывную экономическую войну против всех остальных стран…»1751. Под эту борьбу сразу подводилась националистическая основа: «Промышленные группы легко пропагандируют защиту, – пояснял Нитти, – Любое ограничение конкуренции является долгом, будь то вчерашний враг или враг сегодняшнего дня, и поэтому величайшее зло защиты замаскировано под патриотизм»1752.
Крайний национализм стал основной формой общественных отношений в постверсальской Европе, теперь «стало модой оценивать человека исключительно по его национальности…, – отмечал этот факт в 1930-х гг. немецкий философ Шубарт, – Сегодня самым мощным разъединяющим принципом является национализм… Сегодня в число признаков добропорядочного обывателя входит обязанность безудержно прославлять свой народ и незаслуженно порицать другие. Если же кто-то не участвует в этом безумии и честно стремится к истине, он должен быть готов к упрекам… в недостатке любви к отечеству»1753.
«Наблюдая разные национальности Европы, я встречал симпатичных людей во всех странах, – писал в те же годы Бердяев, – Но меня поражал, отталкивал и возмущал царивший повсюду в Европе национализм, склонность всех национальностей к самовозвеличению и придаванию себе центрального значения. Я слышал от венгерцев и эстонцев о великой и исключительной миссии Венгрии и Эстонии. Обратной стороной национального самовозвеличения и бахвальства была ненависть к другим национальностям, особенно к соседям. Состояние Европы было очень нездоровым. Версальский мир готовил новую катастрофу»1754.
Основное «Зло заключается в том, – приходил к выводу Нитти, – что «версальские договоры» неприменимы или не могут быть применены без быстрого распада Европы…, возросли причины материальных разногласий, усилилось неравенство, усилилось разделение, усилились причины ненависти»1755. После Версальского договора «все как будто ждут в полном вооружении новой возможности снова начать резню, – подтверждал в 1920-х гг. Ллойд Джордж, – Европа является кипящим котлом адской ненависти между народами. Могущественные люди… раздувают его пламя. Но не стоит критиковать Версальский договор, – оправдывался в 1923 г. Ллойд Джордж, – Положение вещей в Европе не находится в связи с договорами. В этом случае убийственнее является господствующее в Европе настроение взаимной ненависти…»1756.
«Мир не изменился и не выучил ни одного слова из преподанного ему страшного урока, – пояснял Ллойд Джордж, – Подозрительность продолжает существовать между народами сильнее, чем до войны, ненависть между разными национальностями растет; повсюду делаются комбинации ввиду предстоящей войны…»1757. «Малейшая обида или недоразумение, хотя бы и международного характера, вызывала ссору, а ссора почти всегда заканчивалась дракой. Это был настоящий дом сумасшедших. Крики сражающихся наций наполняли европейскую ночь и делали ее ужасной»1758.
Великие принципы: права каждого народа на самоопределение, обернулись настоящим кошмаром для каждого из этих народов.
И в наибольшей мере это касалось даже не остатков побежденных метрополий прежних империй, а тех «карликовых империй», которые возникли на их остатках. «Эти страны, – отмечал Нитти, – задыхаются под тяжестью полученных даром уступок и тщетно ищут пути спасения от бремени, которое они не в состоянии выдержать»1759; эти страны «слишком многого хотели, слишком многого добились и теперь не знают, как сохранить то, что у них есть»1760. Проблема заключается в том, что содержание империи, особенно континентальной, требует огромных материальных, социальных и политических затрат от имперской нации. Вновь возникшие «карликовые империализмы» были не только неспособны физически, но и психологически не готовы, нести эти жертвы. Они не понимали сущность империи.
Наиболее яркий пример тому давала Польша, «которая, – как отмечал Нитти, – преследуя тщетные мечты об империи, находится на грани распада из-за явной нехватки жизненных сил и энергии, и с каждым днем все глубже погружаясь в нищету и разруху»1761; Польша «находится в состоянии перманентной анархии; потребляет, а не производит; платит долги с фантастической величиной и не знает, как регулировать поступления… Ей не удалось организовать собственное производство, и теперь она стремится разрушить производство своих соседей»1762; Польша задыхается «от мании завоевания, которая является плодом мании величия и заблуждения»1763.
* * *
Рост национализма в государствах Европы объяснялся не только резким ухудшением экономических и социальных условий хозяйствования, но и самими принципами межнациональных отношений, заложенных в «Версальских договорах»:
Повод для рассмотрения национального вопроса на Версальской конференции дали японцы, которые предложили внести во вступительную часть устава Лиги Наций свою поправку, состоявшую всего лишь из следующих слов: «…поддерживая принцип равенства наций и справедливого обращения с их соотечественниками». За японскую поправку проголосовало большинство комиссии. Но, как отмечал советник американского президента Хауз: «ни англичане, ни мы не могли принять» этого предложения1764.
«Среди западных народов, – пояснял Хауз, – существуют… предрассудки друг к другу, как и по отношению к восточным народам. Нетрудно заметить, какое отвращение испытывают многие англосаксы по отношению к романским народам и наоборот. Такова одна из серьезных причин международных раздоров, и с нею как-то надо считаться»1765. «Уклонение от прямого рассмотрения расовой проблемы грозит все большим и большим обострением расовой вражды, – предупреждал в ответ в 1922 г. ген. Головин, – Уже в настоящее время препятствия, чинимые Америкой и Австралией «желтой эмиграции», перевели возникающие споры из области обыкновенных международных конфликтов в сферу мировых принципов…»1766.
Радикализация этих межнациональных конфликтов была
