заложена в саму основу «версальского миропорядка». «Система (Версальских) договоров не только мешает нам помнить, что война закончена, – отмечал этот факт Нитти, – но и определяет состояние перманентной войны. Клемансо прямо заявил Французской палате, что договоры являются средством продолжения войны. Он был совершенно прав, ибо война ведется более ожесточенно, чем когда-либо, а мир так же далек, как и прежде. Проблема, с которой сталкиваются современные государственные деятели, очень проста:
может ли Европа продолжать свой упадок, не повлекший за собой гибели цивилизации?»1767.
Радикализации националистических настроений в Европе, по мнению Черчилля, в немалой мере способствовали и благородные помыслы американцев: «Расхаживать среди масс дезорганизованных и разъяренных людей и спрашивать их, что они об этом думают или чего бы они хотели, – наиболее верный способ для того, чтобы разжечь взаимную борьбу. Когда люди помогают в таких делах, которых они не понимают и в которых они почти не заинтересованы, они, естественно, усиливают себе возвышенное и беспристрастное настроение. «Познакомимся со всеми фактами, прежде чем принять решение. Узнаем обстановку. Выясним желания населения». Как мудро и правильно все это звучит! И однако, прежде чем комиссия, в которой, в конце концов, остались одни лишь американские представители, проехала треть пути через обследуемые ею местности, – почти все заинтересованные народы подняли вооруженное восстание…»1768.
Благородные помыслы американцев по насаждению демократии в Европе, подтверждал Нитти, приводили к прямо противоположным результатам: средства, предоставляемые Америкой, использовались «для продолжения анархии в Центральной Европе, беспорядков в Румынии, греческих приключений и насилия в Польше…, будет лучше, если всякая помощь вообще прекратится»1769.
Но наиболее могущественным и решающим являлся тот факт, отмечает А. Уткин, что вообще весь «Версальский договор» строился «на стимуляции малых национализмов ради ослабления России и Германии. В результате яд национализма отравил несколько поколений, и вся истории XX в. оказалась историей, прежде всего, националистической безумной гордыни и слепой ненависти к иноплеменникам»1770.
Интересы Лондона базировались на том фундаментальном принципе британской политики, который пояснял английский историк Ф. Поллок: «до тех пор, пока европейские державы разделены на группы, и мы в состоянии будем противопоставлять их одну другой, Британская империя может не опасаться своих врагов, кроме Палаты Общин…»1771. «Со времен Тюдоров и до 1914 г. Британия, – пояснял другой английский историк Дж. Фуллер, – стремилась сохранять равновесие сил, то есть разделять путем соперничества великие континентальные державы и сохранять равновесие между ними»1772.
С окончанием Первой мировой Британия обрела новые возможности для реализации своей вековой политики. Их предложил Версальской конференции профессор лондонской школы экономики Х. Маккиндер, который в туманных фразах изложил свои взгляды в 1919 г. в книге «Демократические идеалы и действительность». Идея Маккиндера сводилась к разделению России и Германии цепью независимых государств – лимитрофов: Польши, Румынии, Чехословакии, Эстонии, Латвии и Литвы. Образовавшийся ««баланс сил», – пояснял в 1930-е. гг. крупный публицист либерального толка Н. Энджел, – в действительности всегда означает стремление создать превосходство сил на нашей стороне… В этом весь raison d'etre «баланса сил». Принцип «баланса сил» означает в действительности требование превосходства… требование превосходства сил означает акт агрессии»1773.
Политика противопоставления государств друг другу является разновидностью дешевой империалистической политики. Наиболее ярким ее выразителем являлся «Черчилль, который пришел в палату общин для того, – отмечал военный министр Великобритании Дж. Бродрик, – чтобы проповедовать империализм, но он не готов нести бремя расходов, налагаемых проведением империалистической политики… Это наследственное желание вести дешевую империалистическую политику»1774.
Принципы дешевой империалистической политики известны со времен Древнего Рима. Их пояснял в своей работе, вышедшей в 1925 году, сотрудник Йельского университета М. Ростовцев: «в интересах растущей римской республики было не допустить появления на Востоке сильного политического образования, которое представляло бы угрозу Риму. Чем больше там происходило волнений, тем было лучше. Чем больше становилось число независимых государств, тем выгодней это было Риму»1775.
«Римская интервенция на Востоке прошла несколько стадий развития». Одной из первых стало объявление независимости мелких греческих городов, которое привело «к тому, что их внутренние дела пришли почти в безнадежное расстройство». Одновременно, в «непрекращающейся яростной междоусобной борьбе» крупных государств, «Рим оказывал поддержку мелким государствам в их стремлении сломить мощь крупных противников, в первую очередь Македонии, Сирии и Египта»1776.
«В экономическом отношении эти войны стали огромным несчастьем для греческого мира. И дело не только в том, что они привели к разорению огромных областей… Гораздо важнее то, что войны вынуждали все эллинистические государства, от мала до велика, сосредоточивать все силы на военных приготовлениях… Почти все (их) государственные доходы уходили на военные приготовления»1777.
Интересы Парижа по форме совпадали с интересами Лондона, но имели свое содержание. Они, по словам Нитти, с одной стороны были нацелены на то, чтобы не просто «обеспечить безопасные военные гарантии против Германии, а в том, чтобы уничтожить ее, во всяком случае, разрезать ее»1778; политика Клемансо в Европе имела «одну цель – сдержать Германию»1779. С другой стороны, интересы Парижа определялись стремлением сдержать угрозу распространения большевизма за счет создания «санитарного кордона» из цепи националистических государств: «Если народы, особенно народы Польши и Богемии, до сих пор могли сопротивляться большевизму, то это происходило только потому, что им присуще чувство национализма, – пояснял официальный французский комментарий, – Если мы отнесемся пренебрежительно к этому чувству, оба народа окажутся легкой добычей большевизма»1780.
Национализм, пояснял механизм его действия в 1939 г. немецкий философ В. Шубарт, переносил «разъединительные силы из вертикальной плоскости в горизонтальную. Он превратил борьбу классов в борьбу наций»1781. Эту идею национализма, еще в 1854 г. изложил в своем «Очерке о неравенстве человеческих рас», Ж. Гобино, который «искал идеологические (расовые) основания для той государственной формы, которая лишала бы пролетариат политических прав и обеспечивала стабильный фундамент аристократического правления»1782.
Именно эти принципы заложены в основу националистического государства, отмечал в 1902 г. Дж. Гобсон: «Современная классовая власть вызывает отчуждение и антагонизм между народами потому, что всякий правящий класс может удерживать свою власть, только поощряя антагонизм в международных отношениях…»1783. И в раздираемых социальными противоречиями странах Европы 1920–1930-х гг. национальная ненависть раздувалась совершено сознательно, поскольку, пояснял Нойман, «агрессивная внешняя политика и подготовка к внешней войне предотвращают «пробуждение мышления и образование социальных групп»»1784.
Именно все более нарастающая национальная вражда стала одной из тех наиболее могущественных сил, которые привели Европу к Первой мировой войне. «Что вызвало прошлую войну? – Вооруженная антипатия, соперничество и подозрительность между народами, – отвечал Ллойд Джордж, – Антипатии эти были основаны на исконных расовых распрях, подогретых воспоминаниями
