примас лютеранской церкви Швеции — Натан Сёдерблум, архиепископ Уппсалы. Собственно, архиепископом он стал только за считаные месяцы до начала войны; прежде был преподавателем богословия и истории религий, а еще раньше на протяжении семи лет окормлял шведскую диаспору в Париже. Тогда среди его прихожан был Альфред Нобель, ценивший Сёдерблума и много с ним советовавшийся — не по поводу взрывчатых веществ, разумеется, и даже не столько по душеспасительным, сколько по литературным вопросам: Нобель втихомолку писал трагедию на сюжет из итальянского Возрождения. Сёдерблуму же пришлось и совершать заупокойную службу по Нобелю в 1896-м, и он прочувствованно отмечал в покойном именно его стремление к миру. Через 30 с небольшим лет, в 1930 году, сам Сёдерблум получит Нобелевскую премию мира — в том числе за то, что он предпринимал уже после Первой мировой, в 1920-е.
Движение, которое создал Сёдерблум, называлось устрашающе невыразительно. Не какое-нибудь там «Единство во Христе» или «Собранные верой» — нет, просто «Жизнь и деятельность», и все тут. Речь шла не о том, чтобы все протестанты (а в перспективе и все христиане вообще) разом отложили все, все свои «разномыслия», доктринальные и мировоззренческие. В перспективе оно, пожалуй, хорошо, но пока надо дать внятный ответ о своем уповании человечеству, которое только что пережило катастрофу. И надо постараться, чтобы новый порядок в послевоенном мире был выстроен на началах братолюбия и всеобщей способности друг друга услышать. «Жизнь и деятельность» должна была в конечном счете создать грандиозный (и потому влиятельный) христианский аналог Лиги Наций, которой тогда еще восхищались и во всесилие которой верили.
Это, безусловно, не был крестовый поход одного только Сёдерблума. В 1920-е годы, так странно смешивавшие воодушевление и чувство упадка, нервозность и оптимизм совершенно безоглядный, такие утопические идеи носились в воздухе. С подобными предложениями выступал, например, патриарх Мелетий (Метаксакис), отец новостильной реформы восточных церквей. Но православные сами по себе в этом смысле решительно ничего не достигли, католики вообще в соответствующей проблематике до поры до времени очень осторожничали — а протестанты преуспели.
Начав с международных совещаний по несколько десятков человек, «Жизнь и деятельность» объединилась с еще одним движением, «Вера и церковное устройство», и в 1930-е уже представляла собой организацию вполне вселенскую, которая готовилась трансформироваться во Всемирный совет церквей. Но пока она с энтузиазмом выбирала всевозможные установительные и координационные комитеты, началась та самая мировая война, которую так хотели предотвратить. Но потом, в 1948-м, Всемирный совет церквей (ВСЦ) все же создали по всей форме, и он чинно и торжественно существует до сих пор, и участвуют в нем в дополнение к протестантам представители православия и католичества.
И вроде бы ничего революционного деятельность ВСЦ миру не принесла. Очень братолюбивые, но никого ни к чему не обязывающие заседания функционеров — за все хорошее против всего плохого. И вовсе не упразднились дальнейшие разделения и расколы — какое там, только теперь уже причины обыкновенно не догматические, а из разряда женского священства и однополых браков.
Однако что-то сдвинулось — медленно, со скрежетом, но бесповоротно. Красочнейшие картинки последних 50 лет — папа римский и патриарх Константинополя снимают друг с друга анафемы и обнимаются, папа римский и протестантские иерархи с радостными улыбками встречаются у алтаря, всевозможные христианские священнослужители (и даже примкнувшие к ним мусульмане, иудеи и буддисты) молятся о мире в Ассизи — не были бы возможны без Сёдерблума и его начинаний. Да, иногда в таких событиях много не очень содержательного официоза, иногда политической подоплеки не самого возвышенного толка. Но психологический климат христианства в глобальном смысле все же решительно изменился — на свой лад так же решительно, как и 500 лет назад.
