Введение: о методе
Я не знаю, с чего начать. Когда я читаю моих критиков, меня ставит в тупик, что я, как выясняется, одновременно и идеалист, и позитивист, и релятивист, и ретроград, и сторонник исторического подхода, и всего-навсего методолог, о котором нельзя сказать ничего по существу [220]. На последнем обвинении особенный упор делает Миноуг, заявляющий, что пытаться сформулировать какие-то общие предписания в рамках исторического метода – «пустая трата времени» [Minogue 1988: 186]. Но Миноуг – не единственный из моих критиков, кто считает мои теоретические работы абсолютно поверхностными. Ганнелл сетует на то, что их уже и так обсуждают больше, чем они того заслуживают, в особенности учитывая их практическую бесполезность [Gunnell 1979: 103, 119–120; 1982: 319] [221]. Тарлтон и вслед за ним Левин объявили, что в моих статьях нет никакой практической пользы для политологов и специалистов по интеллектуальной истории [Tarlton 1973: 321; Levine 1986: 38–39].
По некотором размышлении, с этого и следует начать. В самом деле – непростительно тратить время своих коллег. Поэтому для начала лучше попытаться понять, на каком основании эти ученые утверждают, что этим исчерпывается все мной сделанное.
Одна из причин, которую они приводят, заключается в том, что историки мысли вправе задать столько разных вопросов, что общие правила неизбежно окажутся в роли смирительной рубашки [222]. Если говорить об участниках настоящего сборника [223], Миноуг высказывает этот упрек в общих словах [Minogue 1988: 179–180, 185–187], а Фемиа делает акцент на том обстоятельстве, что мой до нелепости ошибочный подход подразумевает произвольный отказ от любой попытки изучения возможностей или последствий интеллектуальных систем [Femia 1988: 157, 171, 173].
Фемиа не стесняется в выражениях; но он и не следит за моей аргументацией. Я никогда не отрицал того очевидного факта, что мы можем обращаться и часто обращаемся к крупнейшим трудам по этической и политической философии по самым разным причинам, некоторые из которых могут увести далеко за пределы самих этих трудов и интеллектуальной среды, в которой они создавались. Меня, однако, волнует исключительно вопрос, какого подхода требуют эти сочинения, если наша цель, по блестящему выражению Данна, – восстановить их историческую идентичность [Dunn 1980b]. Таким образом, я только пытался понять, как мы должны действовать, если хотим осмыслить высказывания, из которых состоят подобные тексты, а также то, какой смысл их авторы вкладывали в свои слова и чего пытались добиться с их помощью. Если сформулировать полемический тезис, я пытался доказать, что, коль скоро мы стремимся достичь именно такого понимания, нам не остается ничего, кроме исторического и интертекстуального подхода.
Уместным и сокрушительным доводом против было бы доказательство – к которому стремятся деконструктивисты, – что эта задача, по определению, невыполнима, поскольку восстанавливать и интерпретировать нечего. К этому контраргументу я еще вернусь. Но едва ли имеет смысл возражать, что к тексту можно адресовать множество других вопросов помимо обозначенного мной. Я не исключаю эти другие вопросы произвольно: я исключаю их потому, что они не связаны – и их не стоит смешивать – с герменевтическим подходом, который единственно меня интересует.
Даже те, кто понял структуру моей аргументации, часто настаивали, что выдвинутые мной принципы рискуют, как отмечает Миноуг, оказаться пагубными или в лучшем случае бесполезными [Minogue 1988: 185, 186, 188]. Сам Миноуг приводит ряд оснований для столь обескураживающего вывода. Одно из них состоит в том, что к поиску смысла вообще неприменимы какие-либо правила и принципы. Посылка, которой он в данном случае руководствуется, намного убедительнее аксиомы, которую приводят некоторые другие комментаторы, в частности Тарков в настоящем сборнике: что, даже следуя лучшим методологическим принципам, нельзя надеяться только с их помощью стать хорошими историками [224]. (Тарков пытается продемонстрировать, что моя собственная деятельность как историка иллюстрирует эту печальную истину [Tarcov 1988].) Возражение Миноуга (повторяющееся и у Ганнелла [225]) более радикально и заключается в том, что ошибочно считать философские размышления о понятиях смысла и истолкования имеющими какое-либо значение для задачи, которая стоит перед специалистом по интеллектуальной истории: реконструировать значение и объяснить появление высказываний прошлого. По словам Миноуга, о таких проблемах «в целом можно сказать на редкость мало ценного». Вывод следующий: «Тот, кто изучает интеллектуальную историю, должен оставаться эпистемологически наивным», сохраняя, насколько это возможно, состояние «дотеоретической невинности» [Minogue 1988: 186–187, 189].
Эта точка зрения поражает своей беспомощной непоследовательностью. Утверждение, что философский аргумент не может стать источником каких-либо ценных принципов исторического метода, само
