несублимированного желания. Возможно, он хочет уравнять с домодерным пониманием персонажа «структурированное, социально жизнеспособное и поддающееся вербальному анализу Я», которому он противопоставляет свой образ аутентичного, деконструированного и переживающего метаморфозы Астианакса; однако его Астианакс, как и миссис Браун у Вулф, – это современная инсценировка викторианской мифологии. «Самость как потенциальность для метаморфозы»[317] – фундаментальное видение викторианской трансфигурации, которая в одинаковой мере проецирует свою магию на женщин и на литературных персонажей. Как и в случае Роб-Грийе, будущность, которую постулирует Берсани для своего мифа, тайно ведет нас обратно в викторианское прошлое.
Бессознательная ассоциация с предшественниками могла заставить авторов 1970-х заново открыть женственность одновременно с тем, как критики начали заново изучать идею персонажа со странной амбивалентной ностальгией[318]. Эти мифы-близнецы в последние десятилетия обрели новую, сложную и синхронную жизнь, как и в прошлом столетии. Этот жест в сторону реконструкции в современном литературоведении может отражать перенасыщенность нашей культуры в целом иконами смерти и ее неизменностью, тоской по временам, когда предметы нашего поклонения были не совсем людьми, чтобы умереть, но нашептывали о постоянных метаморфозах. Смертность, которая затрагивает и наши нынешние божества, может вдохновлять Сиксу на новое оспаривание персонажа, которого она ассоциирует с ограниченным прошлым: «Я должно стать „бесподобным произведением“, а не ареной известного»[319].
Сиксу заявляет, что она смело вступает в лишенное мифов будущее, но ее самовосхваление в качестве «бесподобного произведения» напоминает больше всего ту Эллен Терри, которую писал Сарджент, – увенчавшую себя в беспредельности леди Макбет. Потому что именно девятнадцатое столетие открыло, что персонаж может быть экстатическим и дерзким самопреображением в отсутствии преображающего творца. Как и Вирджиния Вулф, Ален Роб-Грийе и Лео Берсани в своих манифестах, обращенных в будущее, Элен Сиксу прославляет демоническую энергию литературного персонажа, разрушающего границы, сдерживающие мифическую гордость.
Феминистки, такие как Вулф и Сиксу, прославляют вечную энергию персонажа как непрерывные метаморфозы, хотя мудрость века настаивает на том, что персонаж в старом, большом смысле утрачен. Для женщин, чей собственный миф тесно переплетается с этим другим, большим мифом, он остается обещанием «бесподобного произведения», вдохновляющим на то, чтобы сделаться собственным творением, выйти из предписанных рамок. Мы больше никогда не сможем преклоняться перед персонажем с викторианской силой, потому что литература никогда не сможет вернуть себе первородство и превосходство, которое было у нее в девятнадцатом столетии, однако идея персонажа была частью наследия женщин и литературы, и сама его вымышленность намекала на беспредельное будущее, включающее в себя силы нашей ничем не стесненной самости.
Примечания
1
См.: Aronson Th. Victoria and Disraeli: The Making of a Romantic Partnership. New York, 1977; Blake R. Disraeli. New York, 1967. Р. 587, касательно влиятельного мифа Дизраэли о кризисе в Суэцком канале, который в течение столетия пользовался бо́льшим доверием, чем дипломатическая реальность, и Hamer D. A. Gladstone: The Making of a Political Myth // Victorian Studies. Vol. 22. Autumn 1978. P. 29–50.
2
В «Сексуальной политике» Кейт Миллетт (Millett K. Sexual Politics. New York, 1970) миф рассматривается исключительно как посягательство мужчин на женщин. Элизабет Джейнуэй предлагает более тонкие и изощренные разоблачения в работах «Мужской мир, место женщины: исследование социальной мифологии» (Janeway E. Man’s World, Woman’s Place: A Study in Social Mythology. New York, 1971) и «Между мифом и утром: пробуждение женщин» (Janeway E. Between Myth and Morning: Women Awakening. New York, 1975). Однако позднее Джейнуэй выступила с осторожным призывом к созданию новой мифологии, см. Janeway E. Who is Sylvia? On the Loss of Sexual Paradigms // Signs: Journal of Women in Culture and Society. 1980. Vol. 5. Р. 573–589.
3
Gilbert S. M., Gubar S. The Madwoman in the Attic: The Woman Writer and the Nineteenth-Century Literary Imagination. New Haven, London, 1979. Следуя этому новому импульсу, две недавние феминистские критические работы апроприируют для своих нужд прославление мифической Психеи у Нойманна, на которое они проецируют собственные ревизионистские образы героической женственности, см.: Blau duPlessis R. Psyche, or Wholeness // The Massachusetts Review. 1979. № 20. Р. 77–96, и Edwards L. R. The Labours of Psyche: Toward a Theory of Female Heroism // Critical Inquiry. 1979. Vol. 6. Р. 33–49. «Переизобретение женственности» Кэролин Хеллбрун (Heilbrun C. Reinventing Womanhood. New York, 1979) призывает к расширению женской мифологии за счет включения в нее характеристик, ранее приписывавшихся исключительно героям-мужчинам.
4
В основном авторы принимают как должное мифологический аспект американской литературы и культуры, в котором они отказывают английской литературе и культуре. Анализ этого взаимопроникновения народной мифологии и субверсивной реальности, которые сошлись вместе при образовании американской женственности, см. прежде всего в: Welter B. The Cult of True Womanhood: 1820–1860 // American Quarterly. 1966. Vol. 18. Р. 151–174; Cott N. F. The Bonds of Womanhood: «Woman’s Sphere» // New England, 1780–1835. New Haven, 1977; Douglas A. The Feminization of American Culture. New York, 1977. До недавних пор исследователи британской культуры игнорировали господство мифологических конструктов в этом кажущемся таким солидным мире. Среди некоторых новаторских исключений см. Welsh A. The Allegory of Truth in English Fiction // Victorian Studies. 1965. Vol. 9. Р. 7–28, где препарируется миф о женственности в британской художественной литературе; Levine G. Realism, or in Praise of Lying: Some Nineteenth-Century Novels // College English. 1970. Vol. 31. Р. 355–365; Knoepfimacher U. C. George Eliot’s Early Novels: The Limits of Realism. Berkeley, Los Angeles, 1968; Reed J. R. Victorian Conventions. Athens, 1975; и Landow G. P. William Holman Hunt and Typological Symbolism. New Haven, London, 1979.
5
Fraser’s Magazine 78 [декабрь 1868]. Р. 777–794.
6
Ibid. P. 789.
7
Cobbe F. P. Dreams as Illustrations of Involuntary Cerebration // Darwinism in Morals, and Other Essays. London, 1872. Р. 337–338.
8
Bradley A. C. Old Mythology in Modern Poetry // Macmillan’s Magazine. 1881. № 44. Р. 28–47.
9
Ibid. P. 29.
10
Замечательную реконструкцию этого сложного этоса 1890-х годов можно найти в: Dowling L. The Decadent and the New Woman in the 1890s // Nineteenth-Century Fiction. 1979. Vol. 33. P. 434–453.
11
Praz M. The Romantic Agony. Oxford, 1933; Kermode F. Romantic Image. New York, 1957. Р. 49–91. McGann J. J. The Beauty of the Medusa: A Study in Romantic Literary Iconology // Studies in Romanticism. 1979. Vol. 11. P. 3–25. Последняя работа – более пристальное и изощренное исследование смертельно опасной роковой женщины в поэзии девятнадцатого века, однако автор игнорирует ее непреложную важность для викторианской культуры в целом, возможно, потому, что аллегоризирует женственность этой магической фигуры, делая ее несуществующей. Элен Сиксу в
