href="ch2-866.xhtml#id1051" class="a">[866].
Другой краткий анонимный отзыв рецензента журнала «Сын отечества» был в целом благожелателен[867]. Но в целом «опыт прочтения «Мертвых душ» А. М. Бухаревым не вызвал заметного резонанса. Лишь спустя десятилетия, в начале следующего века, этот опыт нашел продолжение в религиозно-философских интерпретациях Гоголя В. В. Зеньковским, К. В. Мочульским, Г. В. Флоровским.
В определенном смысле, как считал П. Паламарчук, именно Мочульскому принадлежала заслуга «восстановления доброго имени второго тома „Мертвых душ“»[868]. Вторая часть
вовсе не была поражением писателя – нравственный пафос не только не убил художника, но, напротив, расширил его кругозор, привел к пристальному изучению России и сделал его основателем натуралистической школы в нашей литературе. А потому пора перестать оплакивать судьбу великого писателя, впавшего в мрачный мистицизм, в некую mania religiosa, и тем загубившего свой талант[869].
Преобразовать Россию можно не нововведениями, – воспроизводил К. В. Мочульский логику Гоголя, обильно его цитируя, – а генерал-губернаторами. «В России может этому дать начало всякий генерал-губернатор вверенной его управлению области, и как просто – ничем другим, как только собственной жизнью своей». Когда должности и сословия войдут в законные границы, Россия вернется к своему исконному патриархальному строю. Основа его – иерархия, основанная на любви. Губернатор – отец истинный всем своим подчиненным; все чиновники его дети; союз любви связывает самые высокие общественные ступени с самыми низшими. Губернатор объясняет дворянам их долг по отношению к крестьянам, «чтобы те позаботились о них (крестьянах) истинно, как о своих кровных и родных, а не как о чужих людях, и так бы взглянули на них, как отцы на детей своих». <…> Одним словом, идеал христианина – богатый хозяин, вроде Констанжогло или Муразова из второй части «Мертвых душ»![870]
Именно эту «конструкцию» Мочульский определил как «экономический утопизм» Гоголя, видевшего перед собой «не мрачную николаевскую Россию, а мистическое царство, некий святой град Китеж»[871]. Воплощение идей социального христианства, «Священного Союза» увидел во второй части поэмы протоиерей Г. В. Флоровский[872]. Как «утопию о возможности христианизации жизни», тесно смыкающуюся с «утопией о новом пути хозяйствования», рассматривал второй том «Мертвых душ» В. В. Зеньковский[873]. Утопия эта была, по его мысли, попыткой разрешить глубоко прочувствованную Гоголем «разнородность существующего строя и христианства в теме о „жажде обогащения“», дать свою версию создания «Христова братства среди людей» «при наличии этого могучего, вечно действующего устремления к богатству»[874]:
Если все люди «поденщики», то нет никакой «собственности» (ибо все принадлежит Богу), нет и не должно быть места для утилитарного или эпикурейского подхода к хозяйствованию[875].
Гоголь, писал Зеньковский, оставил совершенно в стороне вопрос о реформе самого социального строя, да и не верил в то, что обновление и преображение жизни может быть осуществлено извне, внешними реформами. И потому основными воплотителями «социальных мечтаний Гоголя о правильной организации сельского строя в линиях религиозной его идеи» стали во втором томе Тентетников (унаследовавший от Гоголя его собственные ошибки и сомнения) и «идеальный» помещик Костанжогло (Скудронжогло), в образе которого Гоголь пытался показать «возможность праведной хозяйственной активности»[876]. Ошибки и грехи других помещиков (Кошкарева и Хлобуева) призваны были лишь оттенить правду Костанжогло.
Поддержав мысль Д. И. Чижевского (который сам ссылался на более раннюю работу В. В. Зеньковского) о том, что генезис рассуждений Гоголя о реформах в русской жизни следует искать у представителей социально-политического мистицизма и сентиментализма в Германии[877], Зеньковский назвал имена тех русских философов рубежа XIX и XX веков, на которых так или иначе повлияли построения Гоголя – Вл. Соловьева с его идеей «христианской общественности», С. Булгакова с его «Философией хозяйства» и Н. Ф. Федорова с его защитой «общего дела», – все они «продолжили тему Гоголя»[878].
Систематическое изучение христианского и эзотерического пласта позднего творчества Гоголя и, в частности, второго тома «Мертвых душ» стало возрождаться в России с середины 1980‐х годов.
Истолкование символического смысла второго тома, восходящее к христианской эзотерике, предложил в своей книге «Ключ к Гоголю. Опыт художественного прочтения» уже процитированный выше П. Г. Паламарчук (книга была издана первоначально под псевдонимом «В. Д. Носов» в Лондоне в 1985 году). Согласно его версии, во втором томе «Мертвых душ» Гоголь создавал «портрет всей России как великого Града»[879]. Полемизируя с распространенным мнением о том, что поставленных перед поэмой высочайших задач – изобразить несметное богатство русского духа – Гоголь выполнить не сумел, критик сравнивал замысел второго тома с замыслом «Ревизора»:
Выработав при создании <«Ревизора»> «ключ» – лестницу внутреннего совершенствования, и найдя верный символ, средоточие стремлений к этому совершенствованию – Град вечной красоты, Гоголь приступил <в «Мертвых душах»> к началу пути, пустившись сам вперед по дороге, ступенями подымающейся к этому верховному идеалу[880].
Сам акт сожжения второго тома критик интерпретировал по аналогии с 14‐й главой Третьей книги Ездры (неканонической ветхозаветной книгой), в которой речь идет о «восстановлении» сожженных книг (охваченный жаждой спасения своего народа Ездра в пророческом жаре за 40 дней пишет вновь сожженные книги Завета):
Потерпев поражение в попытке воочию вообразить в триединстве частей поэмы историю возрождения России, поражение, по всей видимости, уничтожающее, завершившееся настоящим самосожжением, огненным жертвоприношением почти уже готового второго тома, Гоголь посредством тягчайшего падения, уничижения и гибели добился абсолютной победы, завоевав мир своею любовью и поразив с ее помощью даже самоё смерть. Распятие обернулось воскресением…[881]
Изучению христианских аспектов второго тома «Мертвых душ» посвящены соответствующие главы и разделы монографий В. А. Воропаева[882], И. А. Виноградова[883], И. А. Есаулова[884]. В своей работе «Пасхальность в поэтике Гоголя» Есаулов дополнительно выдвинул гипотезу: частично написанный второй том поэмы «стал камнем преткновения» для Гоголя из‐за «ступенчатого, „католического“ способа спасения» героев, план, который не «мог быть реализован Гоголем в пределах XIX века»[885].
Как «заключительную фазу» воплощения идеи апостольства Гоголем рассматривал работу над продолжением «Мертвых душ» П. В. Михед[886], увидевший в Гоголе завершителя движения украинских интеллектуалов и церковных деятелей, имеющего 200-летнюю историю. Сам же «апостольский проект» Гоголя украинский исследователь предлагал истолковывать как своеобразную русскую контрреформацию[887].
Разрушение, казалось бы, «нерушимых основ строения Чичикова» во имя «иного», духовного, «строительства» увидел во второй части поэмы И. П. Золотусский[888], усмотрев в рассказанном во второй главе «анекдоте» «полюби нас чернинькими» переиначенную евангельскую истину «полюби ближнего как самого себя»
