ristnar,
ok hverfðar við inn helga mjǫð,
ok sendar á víða vega;
þær ru með Ásum, þær ru með álfum,
sumar með vísum Vǫnum,
sumar hafa mennskir menn.
Означает ли тот факт, что руны, смешанные с медом, стали знанием сами по себе, избыточность жертвы Одина или «кровавых» подробностей в мифе о Сигурде? На мой взгляд, если вспомнить, что перед обретением рун Один девять дней провисел на Иггдрасиле, все встанет на свои места: и кровь, и глаз встают в один ряд с этой жертвой, которая необходима для обретения мудрости.
Сигурд беседует с умирающим Фафниром. Иллюстрация к изданию Эрнеста Эдвина Спайта The Children of Odin, 1901.
Speight E. E. Children of Odin. London: H. Marshall, 1903. Р. 103. MyNDIR: My Norse Digital Image Repository. Ed. P. A. Baer. 2025. Edition 2.6.4. Victoria, B. C.: Humanities Computing and Media Centre, University of Victoria
Но почему же «Мимир пьет мед» именно «с залога Владыки»? Согласитесь, картина рисуется жуткая: мертвая голова то ли использует чужой глаз как чашу, то ли производит с ней еще какие-либо неприятные манипуляции. Чтобы раз и навсегда решить вопрос с чашами, обратимся к двум эпизодам из «Старшей Эдды», а конкретно из «Гренландских Речей Атли» и из «Песни о Вёлунде».
В «Гренландских Речах Атли» нас интересует отрывок, в котором описано, какая участь постигает сыновей конунга Атли (Atli). Согласно этому мрачному сюжету, Атли убил братьев своей супруги Гудрун (Guðrún), чтобы отомстить за ее первого мужа — того самого Сигурда, который сражался с драконом Фафниром. Гудрун же обязана была отомстить уже за своих братьев, а потому убила сыновей Атли. Вот как она описывает их гибель[123]:
82. Сынов ты лишился
своих любимых, —
из их черепов
я сделала чаши,
для крепости пиво
смешала с их кровью.
83. Взялась их сердца
на вертеле жарить,
тебе их дала
и сказала — телячьи:
один ты их съел,
ни с кем не делился,
крепко сжевал
коренными зубами.
80 [82]. «Maga hefir þú þinna mist, sem þú sízt skyldir!
Hausa veizt þú þeira hafða at ǫlskálum!
Drýgða ek þér svá drykkju: dreyra blett ek þeira!
81 [83]. Tók ek þeira hjǫrtu ok á teini steiktak;
selda ek þér síðan, sagðak at kálfs væri!
Einn þú því ollir — ekki réttu leifa —
tǫggtu tíðliga, trúðir vel jǫxlum!»
Вы наверняка усмотрели в этом тексте знакомые мотивы: кровь смешивается с пивом, из черепов делаются чаши, а сердца жарят на вертеле, чтобы все это потом подать к столу. Похожая участь постигает детей конунга Нидуда (Níðuðr) из «Песни о Вёлунде»: в отместку за жестокий обман кузнец Вёлунд (Vǫlundr) отрезает сыновьям Нидуда головы и делает из них чаши[124]:
24. …из черепов
чаши он сделал,
вковал в серебро,
послал их Нидуду.
24. …en þær skálar er und skǫrum váru
sveip hann útan silfri, seldi Níðaði.
Правда, Нидуд из этих жутких чаш крови собственных детей, в отличие от Атли, не пьет.
В этих эпизодах можно было бы углядеть следы какой-нибудь жуткой древнескандинавской традиции, однако у нас нет археологических подтверждений того, что на территории Скандинавии черепа когда-либо использовали в качестве чаш для питья. В старейшем городе Дании, Рибе, в 1973 году нашли фрагмент черепа с руническими надписями, вероятно защитными, а вот ни одной чаши из черепа археологам в Скандинавии пока не попадалось. Выходит, это лишь мрачный литературный образ, который кочует из культуры в культуру: в древнегреческих мифах, например, тоже есть мотив убиенных и скормленных родителю детей, обычно в качестве мести за какое-то страшное преступление[125].
Точно так же я не могу утверждать, что мотив крови, смешанной с медом в «Гренландских Речах Атли» напрямую связан с образом головы Мимира, пьющей мед «с залога Владыки», с Сигурдом, пьющим кровь Фафнира, или с мифом о меде поэзии. Впрочем, и поэзия, и опьянение, и различного рода ритуальные практики (а в употреблении чужой крови вполне можно увидеть некий ритуальный смысл) предполагают своего рода экстатическое, пограничное состояние. Возможно, хоть Атли не обретает мудрости, важен тот факт, что он пьет мед, смешанный с кровью, перед собственной гибелью, то есть перед переходом границы между жизнью и смертью.
Есть и еще один вопрос, который мы пока что оставили без ответа: зачем Одину понадобился мед поэзии? На мой взгляд, миф о том, как он добывал заветный мед, прекрасно встает в один ряд с другими сюжетами о том, как ему доставались разного рода знания. Вспомните также о многозначном германском слове *woðaz или *woðin, от которого мы и оттолкнулись в самом начале этой главы: оно совмещает в себе и своего рода шаманскую «одержимость», и мудрость, и гнев — уже в этимологии имени Одина содержится его основная характеристика. Именно это и позволяет ему совмещать в себе функции культурного героя и демиурга, а также распространять свое влияние разом на несколько сфер[126]. Почти все сферы влияния Одина сопряжены, как мы бы сейчас сказали, с «состояниями измененного сознания», будь то шаманский транс[127], колдовство или боевая ярость. Очередная ипостась Одина — поэт или бог поэтов — органично накладывается на все остальные, особенно если учесть, что мед и в целом жидкость как таковую можно считать медиаторами знания в скандинавской мифологии[128].
Из всех занятий, в которых отличился Один, наиболее очевидно связана со смертью, конечно, война. Настало время поговорить о том, какое отношение скандинавский верховный бог имеет к ней.
ОДИН-ВОИН: КОПЬЯ, ВОРОНЫ И ВОЛКИ
Один, подобно его германскому предку Вотану (Водану, Годану, Гводану), — бог войны. Нам известно, что к Вотану возносили молитвы об удаче в бою — об этом у Павла Диакона в «Истории лангобардов» есть забавный эпизод.
Там рассказано, что племя вандалов, воевавшие с винилами, вознесли молитву Годану о победе над врагами, а Годан решил, «что даст победу тем, кого прежде увидит при восходе солнца»[129]. Правда, по совету его божественной супруги вандалов опередили винильские женщины, которые вышли на поле брани с утра пораньше первыми, распустив волосы так, чтобы со стороны казалось, будто это бороды. Так
