могут сопротивляться, если у них нет веры в других людей.
Мне сложно судить о вашем окружении, но если вы относитесь к подавляющему большинству людей, то вряд ли осознаете, насколько люди вокруг жаждут общения и насколько полезным для вас будет общение с ними.
Я не осознавал. Большую часть жизни я отчаянно пытался всем угодить, за что получил ироничное прозвище «Гай Смайли». Со временем все изменилось. Мне стало приятно быть собой и быть наедине с собой. Но за 16 месяцев карантина свобода выбора превратилась в избегание. Я думал, что вернусь в мир, который соскучился по общению с друзьями, старыми и новыми. Но социальное взаимодействие стало похоже на холм, который в процессе подъема становился все круче. Инстинкты начали вызывать невиданную прежде застенчивость. Дружелюбное замечание незнакомцу застряло в горле; знакомый на другой стороне улицы – я сделал шаг в его сторону, но вдруг остановился и спрятался в ближайшем кафе.
Годами я призывал людей смело окунаться в воды социального источника, но из-за лени и страха сам не следовал собственному совету. Поэтому недавно я решил провести новый эксперимент, который назвал счетчиком встреч. Правила просты: в течение двух дней всякий раз, когда появлялся шанс пообщаться с кем-либо, я должен был сделать это. После каждого разговора я оставлял заметку, а в конце эксперимента должен был оценить, как все прошло.
Началом эксперимента стала рабочая поездка в Северную Каролину, в которую должны были войти четыре перелета, шесть приемов пищи и два похода в спортзал. Задание казалось простым, пока я не очутился на своем месте в самолете перед пятичасовым перелетом из Сан-Франциско в Вашингтон, округ Колумбия. Шумоподавляющие наушники – типичная броня для таких поездок. Оставив их в рюкзаке, я чувствовал, будто пошел в бой в пижаме. Мужчина, который сел рядом, был доброй наружности, но, кажется, не особо хотел общаться. Я почувствовал себя тем человеком, который пытается завести знакомства в самолете. Мой собеседник скрывал безразличие за обычной вежливостью, а в итоге разговор мог превратиться в 300 минут неловкого молчания. Социальная акула уже кружила вокруг меня.
Кто-то на ходу похвалил свитер моего соседа – пудрово-голубой с узором из маленьких бархатцев. Я поддержал комментирующего. «Больше не разрешу жене выбирать мне одежду. Перебор со стилем!» – ответил он. Самолет тронулся. Мужчина был мусульманским беженцем из Сьерра-Леоне, который смог попасть на юг Америки, поступил в бизнес-школу и в итоге проложил свой путь, работая в больших и маленьких компаниях. «Не знаю, моя жизнь – американская мечта или американский кошмар», – сказал он. «Смотря о каких американцах речь», – ответил я. Разговор быстро завязался. Мы разговаривали о воспитании детей – сын мужчины болел аутизмом, это навсегда изменило его жизненные приоритеты, – а еще говорили о доме. Он рассказал, как на похоронах бабушки собственноручно опустил ее тело в яму в земле, потому что так принято в местах, откуда он родом. По его словам, этот момент выбил из него все юношеское высокомерие.
Примерно через час мы замолчали и оба полезли за ноутбуками. Остальные 240 минут мы просидели молча. Самолет приземлился, и мы расстались, обменявшись лишь именами. Так ракетный корабль моего эксперимента запустил меня из начальной точки в выходные, наполненные веселым взаимодействием.
В каждом ресторане я садился в баре с романом в руках, присматриваясь к соседям в поисках возможного общения. Вот у человека в кафе такие же необычные часы, как у меня. А во французском ресторане бармен и двое посетителей спорили о том, какие десерты больше всего нравятся людям.
Я собирался завязать разговор всего порядка восьми раз, но не хотел казаться навязчивым, поэтому всегда оставлял пути отступления. Чтобы не нарваться на неприятности в разговорах с женщинами, я сразу упоминал жену. Но большинство защитных приемов оказались лишними. К концу эксперимента я оценил пять разговоров как приятные или очень приятные, один – самый первый, с соседом в самолете, – как чрезвычайно приятный и два как нейтральные. Некоторые разговоры были поверхностными, но ни один из них в итоге не был в тягость.
Больше всего меня потрясло собственное удивление. За последние 12 лет моя лаборатория провела исследования с десятками тысяч людей из США и других стран. Я знаю, что по среднестатистическим данным люди добрые и открытые. Я сам всех этому учу. Но где-то глубоко внутри меня эти знания не прижились.
В культуре, одержимой измерением абсолютно всего, отказ от подсчета может помочь восстановить душевное спокойствие. Но есть и другие стороны жизни, которым следует уделять больше внимания, включая желание делиться с другими позитивными моментами. В этих случаях подсчет может дать нам больше информации и помочь насладиться общением.
Выходные в городе Шарлотт не избавили меня от приобретенной в пандемию застенчивости, и один эксперимент вряд ли может изменить вашу жизнь. Но теперь, если что-то мешает мне заговорить с человеком, я понимаю, что с ним самим это, скорее всего, не связано. Любой из нас в состоянии внимательно анализировать себя и свои взаимодействия. Если вы вдруг удивились доброте людей, извлеките из этого урок, чтобы в следующий раз удивляться не так сильно.
Поразительная сила чужой заботы
В тот день, когда Ватанабэ наконец поговорил с матерью, он вернулся в свою комнату и посмотрел на нее свежим сюрреалистическим взглядом стороннего наблюдателя. Беспорядок и грязь – «состояние, которое никогда не должен был увидеть посторонний человек» – говорили все о проблемах сознания обитателя комнаты. Ацуши комната показалась странной, пропитанной атмосферой стыда. Но более миллиона японцев так же сидят в собственных коконах и со временем запечатываются в них все сильнее.
Отыскав в беспорядке камеру, он сфотографировал себя и комнату. Этим он бросил себе вызов. Ацуши сказал мне: «Я должен был трансформировать месяцы затворничества в кардинально иной опыт, сублимировать эту энергию и ринуться в атаку».
Чтобы снова привыкнуть к внешнему миру, Ватанабэ потребовалось почти два года. За это время он снова начал заниматься искусством. Ацуши не стал убегать от пережитого опыта хикикомори, а начал его исследовать. Одна из первых работ после возвращения в мир – крошечный бетонный дом в галерее, в котором Ватанабэ себя замуровал. Семь дней он жил в пространстве, которое по размеру не больше татами для буддийских медитаций. Спустя неделю Ватанабэ вышел на свет, в этот раз под вспышки фотокамер. Эта работа оказалась гораздо более личной в сравнении с тем, чем он когда-либо мечтать поделиться. И она нашла свою аудиторию.
Искусство, как химическая реакция, может трансформировать опыт из одной формы в другую. Ватанабэ превратил изоляцию из личной ловушки
