границах стоп образуются эффектные цезурные стыки. Они отнюдь не обязательны (ср., напротив,
РЕчка двИжется и не движется; Песня слЫшится и не слЫшится; ТрУдно вЫсказа́ть и не вЫсказать), и на этом фоне там, где эти стыки есть, они ощущаются очень явственно, – особенно в заключительной строфе, где они налицо в обеих нечетных строках (
А рассвет ужЕ всЁ заметнее…; Не забудь и тЫ Эти летние).
Такая актуализация латентной ударности 5-го слога, восходящая к народным истокам пентонного стиха, получает в «Подмосковных вечерах» дополнительную поддержку со стороны музыкального компонента песни. Ведь вся многообразная поэтическая работа с пятисложниками происходит не в вакууме, а накладывается, как мы помним, на уже готовую мелодию. Мелодия же эта, если прислушаться к ней без слов, отнюдь, если можно так выразиться, не пентонна, а хореична. В результате под музыкальный бит систематически попадают и версификационно безударные слоги, в том числе последние слоги дактилических окончаний нечетных строк (шОрохи́; Искоса́; замЕтнеЕ; и. др.). А в четных строках, где пентоны усечены до трех слогов, эти трехсложные окончания музыкально скандируются, звучат как бы крупным планом – forte: ДО-УТРА – ВЕ-ЧЕ-РА – СЕ-РЕ-БРА – ВЕ-ЧЕ-РА – НА-КЛО-НЯ – У-МЕ-НЯ – БУДЬ-ДОБ-РА – ВЕ-ЧЕ-РА.
Возникает своего рода контрапункт стихового и музыкального ритма, часто с дополнительными синкопическими эффектами, – еще одно противоречие, обогащающее структуру этого, казалось бы, непритязательного, но, по-видимому, заслуженно знаменитого шлягера. Умелое совмещение стиховой просодии с мелодической как бы на новом уровне возвращает нас к давнему былинному единству слова и пения[217].
А пресловутое Так, пожалуйста, будь добра… можно, в конце концов, списать на глуповатость, неизбежную в поэзии, тем более песенной.
Addendum
Оценив эту статью (= ее журнальный вариант) в целом положительно, поэт, переводчик и критик Максим Амелин выразил в электронном письме ко мне удивление, «что в ней совсем не упомянут известнейший текст, написанный пятисложниками, но более прихотливой строфой»: «О, нездешние…» (1919) Михаила Кузмина. Я ответил, что это мой недосмотр, и воспользовался возможностью присовокупить кузминские строфы к журнальной публикации онлайн:
О, нездешние
Вечера!
Злато-вешняя
Зорь пора!
В бездорожьи
Звезды Божьи,
Ах, утешнее,
Чем вчера.
Все кончается,
Позабудь!
Уж качается
Сонно муть.
Ропот спора —
Скоро, скоро
Увенчается
Розой грудь,
Сладко просится
В сердце боль —
В небо броситься
Нам дозволь!
Легким шагом
По оврагам
Благоносица
Божьих воль.
Божья клироса
Дрогнет зверь.
Все открылося,
Друг, поверь.
Вдруг узнали
(Ты ли, я ли):
Не закрылася
Счастья дверь.
Ознакомившись с этим добавлением, профессор И. А. Пильщиков прислал следующие соображения:
Стихотворение Кузмина – не «чистый» пентон, а с формальной точки зрения – вообще не пентон: поскольку 5-я и 6-я строка в каждой строфе имеют форму Х2ж, то и остальные («пентонные») строки следует интерпретировать как двустопный хорей (Х2д и Х2м соответственно). Иначе текст интерпретируется как полиметрический, а никаких оснований считать его микрополиметрической композицией у нас нет. Монометрически же он интерпретируется как восьмистишия Х2дмдмжждм. Что касается изоритмии (ритмического, а не метрического изоморфизма) с пентоном III, то такое бывает и с другими размерами. Например, V форма 3-иктного дольника с двусложной анакрусой (Неожи́данный | аквило́н» часто имеет словораздел после 5-го слога и, таким образом, изоритмична 2-стопному пентону III. Тем не менее текст Кузмина типологически (если даже не генетически) сопостави́м с «Подмосковными вечерами», поскольку в нем есть тематически и ритмико-синтаксически идентичная конструкция в пятисложном зачине: О, незде́шние / Вечера́.
14. А мы швейцару: «Отворите двери!..»
О нетипичном тексте Окуджавы[218]
Проблема. «А мы швейцару…» (далее АМШ) – ранняя вещь Окуджавы (1957–1958), и я впервые услышал ее – на магнитофоне – году в 1959–1960-м. Впечатление было двоякое: звучала песня интересно и запомнилась сразу, но что-то в ней меня не устраивало. То же неловкое чувство, странное на фоне моей общей любви к Окуджаве, я испытал, послушав ее недавно снова, – я как бы укрепился в своей давней реакции. Но чем больше я вслушивался и вдумывался в эту песню, тем сильнее очаровывался ее поэтической оригинальностью, буквально взывавшей к анализу.
Чтобы поставить свое восприятие в исторический контекст, приведу высказывания об АМШ самого автора и ряда его младших современников. После этого монтажа цитат я обращусь к собственно тексту АМШ и постараюсь отдать должное его достоинствам на разных уровнях структуры, а затем вернусь к содержательной проблематике.
Булат Окуджава:
– У вас была ранняя песенка «А ну, швейцары, отворите двери…». От чьего имени она поется?
– От имени нормального небогатого молодого человека моего поколения, который выбрался в ресторан. И ему не нравится, как бездельники и шлюхи глядят на него и на его женщину.
Я помню, было какое-то проработочное собрание деятелей культуры под председательством тогдашнего культурного босса Ильичева. И вот он с трибуны заявляет: «У Окуджавы есть песня, прославляющая золотую молодежь…» Он сделал паузу, и я с места громко сказал: «У меня нет такой песни». Он: а как же про швейцара в ресторане… Я: «Эта песня прославляет не золотую, а нормальную молодежь». Он растерянно произнес: «А мне сказали…» <…>
– Но вам случалось <…> пояснять всякого рода брюнетам, что так смотреть на вашу женщину не надо?
– Случалось.
– В том числе и кулаком?
– Почему нет?
– А как же интеллигентность <…> по вашей же формуле, – ненависть к насилию?
– Защищать свою женщину – это сила, а не насилие. Интеллигентный человек должен сомневаться в себе, иронизировать над собой, страстно любить знания <…> и уметь дать в морду (Быков* 1997).
Станислав Рассадин:
Не ошибались <…> и те, кто крушил Окуджаву <…C>амые <…> бесхитростные из его песен получали ошеломляющее, но, если вдуматься, закономерное толкование. В них искали «очернительство»: скажем, студенческая «А мы швейцару: „Отворите двери“…» была объявлена чуть не гимном «золотой молодежи» (которая <…> ежели и существовала, то не среди персонажей нашего первого барда, а в семействах его сановных громил)… (Рассадин: 20–21).
Дмитрий Быков*:
Поскольку почти вся интеллигенция <…> была гонима <…> в ней легко укоренялись вынужденно-приблатненные повадки: априорное недоверие к <…> «начальникам» <…> презрение к <…> продавшимся за пайку <…Б>ольшая часть этой городской интеллигенции <…> воспитывалась именно во дворах, где господствовали отнюдь не ангельские нравы, – но культ двора стал
