Александр Етоев - Территория книгоедства

Вот вы, кто это сейчас читает, видели вы когда-нибудь желеобразный шевелящийся шар из только что родившихся скорпионов? А белых, похожих на больших червяков, змей, охраняющих доисторические могильники? Мы подобными армянскими чудесами были сыты тогда по горло.

Разъезжались мы в разные стороны. Володя, Аркаша и Гриша автостопом двинули к морю. Через Грузию, ночуя в лугах, с конечной остановкой в Сухуми. Мы с Мишей Пчелинцевым сели на ленинградский поезд. Гек тоже поехал к морю.

С той поры прошло много лет. Гек теперь человек известный, держит в своих руках издательство «Пушкинский фонд», бывал в Нью-Йорке у Бродского, собрание сочинений которого издал едва ли не за собственный счет.

Миша Пчелинцев скромно и тихо переводит с английского – замечательно, надо сказать, переводит[6].

Володя Чикунский, который в 1980-м кумирничал у костра и пел под мою гитару сосноровский «Бабилон», живет между Индией и провинциальным городом Ломоносовом. Стихов он уже не пишет.

Знаю, что Гриша Беневич греет душу холодом философских систем, преподает. Я ему не завидую.

Аркаша Шуфрин стал православным священником и вроде бы даже принял постриг. Сейчас отец Аркаша в Америке. Такой монашествующий православный еврей.

До Америки сейчас много ближе, чем до Армении.

А в Аштараке, должно быть, мало что изменилось. Музыка воды не меняется. Меняемся только мы.

Некрасова я знал хорошо, а лучше бы и не знал. Тяжелый был человек, хотя и не без дарования, если бы не карты, вино, женщины, поджоги и убийства. Без этого и творить не мог. Придет, бывало, в клуб, метнет фальшивую талию, выиграет и сейчас же бежит.

– Не могу, – говорит, – у меня вино, карты, женщины. И все это меня дожидается…

Этот отрывочек из пародии Аркадия Бухова я привел не случайно. Прочитай Некрасов такое при жизни (рассказ Бухова написан в 1928 году), он бы, одно из двух: или вызвал сочинителя на дуэль; или пригласил его в лучший ресторан на Большой Морской и устроил в честь пародиста роскошный ужин с музыкой и шампанским. Потому что Некрасов был человек: а) до обидчивости серьезный; б) понимающий веселую шутку и знающий в этом толк.

Возьмем в руки какой-нибудь прижизненный сборник поэта, хотя бы «Стихотворения Н. Некрасова» издания 1869 года, очень кстати оказавшийся под рукой. Наряду с ныне хрестоматийными («Размышления у парадного подъезда», «Мороз, Красный нос») автор сюда включил и ранние свои, «юмористические», стихи, рядящиеся под записки в стихах петербургского жителя А. Ф. Белопяткина, в которых он описывает столичную жизнь – подробно и со знанием дела. Вот, к примеру, как автор записок отзывается на премьеру оперы Глинки «Руслан и Людмила»:

А вот какие мысли приходят на ум А. Ф. Белопяткину при созерцании чучела кита, выставлявшегося в апреле 1843 года в специально построенном балагане возле Александрийского театра:

Комменируя одно из мест поэмы Пушкина «Евгений Онегин», связанное с княгиней Марией Волконской, Владимир Набоков пишет: «Героический отрезок ее (княгини Волконской. – А. Е) жизненного пути воспет Некрасовым в длинной и нудной, недостойной его истинного гения и, увы, бездарной поэме „Русские женщины“, любимом произведении тех читателей, для кого социальность замысла важнее художественного результата».

Хорошо, пусть нудная, недостойная. Но зато и человек был какой – «вино, женщины, поджоги, убийства…». Вот вы, господин Набоков, будь у вас такая яркая биография, сумели бы вы – только честно – создавать одни лишь шедевры?

Есть события, с одной стороны, представляющиеся заурядными, но с другой, если в них вглядеться, несущие отпечаток тайны.

Вот пример: сельская улица. На ней маленькая, трехлетняя, девочка, увязшая в коровьей лепешке, единственной оставшейся после стада. Маленькая девочка плачет, ей не вылезти из загустевших фекалий. Как она туда угодила? Из интереса? Или случайно? Или существуют явления, которые нам подбрасывает судьба, и мы летим на них, как бабочки на фонарь?

Этот случай про девочку и лепешку рассказала мне соседка по этажу. Она и была той девочкой.

Очень похожий случай произошел на моих глазах в Купчино в конце 70-х годов. Мы отмечали день рождения подруги моей школьной приятельницы, царствие ей небесное. Действие происходило на квартире виновницы торжества – кроме хозяйки, меня и моей приятельницы, присутствовали: поэт Ширали, анфан террибль тогдашнего литературного Ленинграда, Боря Миловидов, ныне, увы, покойный, Женя Антоненко, фотограф и поэт тоже, автор стихотворения, первая строчка которого начиналась так: «Я разбиваю розовые стекла», – и подруга Жени, имени которой не помню. Это Ширали привел Антоненко, первый был кумиром второго, и весь вечер Антоненко сиял, как пуговица на солдатской шинели, надраенная по случаю присутствия на смотру государя императора.

Пили много, что – не помню, скорее всего, портвейн. Первыми надрались Ширали, Антоненко, его девица и, как водится, Боренька Миловидов. Ширали, естественно – раз поэт, – попросили что-нибудь почитать, но тот величественно, как и положено классику, игнорировал наши просьбы, пил. Наконец, после очередного стакана, он дал знак всем умолкнуть. Мэтр созрел жечь глаголом сердца людей. При этом его лицо сделалось язвительно-плутоватым.

«Я пью за военные астры», – начал он и дочитал уже до «сосен савойских», когда я присоединился к чтению, и мы стали читать в два голоса. Поняв, что самозванства не получилось, он обиженно хрюкнул и замолчал, окончательно переключившись на пьянку.

На самом деле разговор не о Ширали. Разговор о вещах-магнитах, к которым нас неумолимо притягивает.

В конце вечера появился торт. Он был поставлен на пол посередине комнаты (стола не было), и все общество, ерзая на стульях и на диване, скучало в ожидании чая. И вот встает наш Боренька Миловидов (ему, наверное, приспичило выйти), огибает диван с девицами, хочет двинуться в сторону коридора, но какая-то жестокая сила несет его к середине комнаты. И он точнехонько всей подошвой наступает на злополучный торт.

Или это рука судьбы, вернее – ее нога, и торт был не первой свежести, поэтому Всевышний и не позволил подвергнуть риску наши желудки. Или это демон поэзии наказал заносчивого поэта, лишив его на десерт сладкого. А может, это намек на то, что каждого на его пути ожидает или куча дерьма, или кремовая роза на торте, куда он обязательно вступит.

Однажды питерского прозаика Сергея Носова спутали с классиком детской литературы, автором Незнайки и «Огурцов», писателем Николаем Носовым. Произошло это в санкт-петербургской гимназии № 2, на вечере, посвященном детской литературе. Когда подошла очередь сказать слово о Николае Носове, проектор вывел на экран лицо автора «Голодного времени», а выступавшие на празднике гимназисты объявили его отцом Незнайки писателем Николаем Носовым.

Мы с писателем Носовым близнецы-братья, можно сказать. Мои и его бахилы грызла одна собака. Было это на другом вечере, поэтическом, в феврале 2008 года в литературном клубе отеля «Старая Вена», на углу Гороховой и Малой Морской. Мероприятие называлось «Поэзия в прозе: Александр Етоев и Сергей Носов читают свои стихи».

Он читал стихи, вот такие:

Ну и некоторые другие.

Вторым читал стихи я, по бумажке, то есть по книжке, потому что плохая память.

А когда его и меня спросили, возможно ли сочинять стихи в состоянии алкогольного опьянения, я сказал: «Да», – а Носов ответил: «Нет». В этом, кстати, и проявляется наша с ним принципиальная разница в подходах к творчеству.

Я себя не считаю поэтом. Поэт – человек, живущий поэзией и ничем иным. Поэт – это состояние сродни безумию. То есть состояние, сравнимое с алкогольным опьянением. Поэзия для него, поэта, – основной питательный продукт вроде селедки, хлеба, водки и огурцов. Настоящий поэт, в моем представлении, – это человек, бормочущий постоянно что-то себе под нос, внутренне проговаривающий стихотворные строчки, гармонизирующий речь, балансирующий на волнах ритма и все такое. Идеальный поэт был Хлебников, сумасшедший. Кроме всего прочего, поэт – существо, совершенно невыносимое в быту, об этом я однажды писал и повторяться не буду.