мамой бросали страждущим на перронах заплесневелый хлеб; до сих пор не может забыть «древний запах того морозного воздуха».
Поднимается со стула новая участница. Ее рассказ – о пленных японцах в военном городке на Дальнем Востоке (после разгрома Квантунской армии). Их уже стали отпускать немного заработать, и русские женщины, среди которых была мама «актрисы», привечали японцев. Однажды после работы в огороде она пригласила их пообедать. Они разулись, оставшись в белоснежных носочках, и по комнате разнесся резкий запах помидорной ботвы. Запомнились лица – благородные, и достоинство, с которым они «несли свою горькую судьбу». Прошло сорок лет. Девочка подросла, оказалась в Буэнос-Айресе, на просмотре фильма «Возвращение домой». О летчиках-камикадзе. Рассказ о детстве перетекает в рассказ о фильме. О том, как перед последним полетом летчики прощались с флагом, выпивали саке. Вспоминала лица актеров, преисполненных благородства и достоинства, с которым они отправлялись на смерть. «И на меня обрушился запах помидорной ботвы». В аргентинском кинозале. А для московской публики – в зале театральном.
Первый «тур» погружения в память закончился.
Участники вновь выстроились у рампы. Минута молчания. Зал смотрит на незнакомцев, словно рассматривает фотографии семейного альбома. Но за лицами каждого участника уже читается – приоткрывается биография.
Вторую волну воспоминаний начинает новая солистка этого камерного хора.
Запахи – ощущения детства – сменяются рассказом о недетских событиях. «В тридцать седьмом был арестован мой отец. Мы были в другом городе». Через полтора года пришла телеграмма. Девочка поехала встречать папу с дядей. Когда запруженный людьми перрон опустел, они «увидели старика, еле передвигающего ноги».
Теперь – монтаж о «павших и живых».
«Первый день войны. Мой отец работал в Ростове-на-Дону. Летчиком-испытателем». Семью эвакуировали. Привезли на Каспийское море. Жара – сорок градусов, и ни капли пресной воды. Так прожили несколько дней. Потом их погрузили на баржу. В небе появились немецкие самолеты. Все думали, что будут бомбить. Родители прощались с детьми. Но немцы покружили и улетели. Специалистов стали отправлять в Москву. Но города было не узнать. «Где же Москва?» На Арбате дали комнату. Все окна были заклеены белой бумагой. И было «настолько тихо…».
«Весной тридцать седьмого года закончился контракт моих родителей в Средней Азии, – вступает человек, полюбивший запах автомобилей. – Но когда они уезжали в Москву, на электростанции случился пожар». Отец решил вернуться в Ташкент, чтобы восстановить электростанцию. Его арестовали. Приговорили к семи годам лишения свободы и к пяти – в поражении в правах. Мать добилась пересмотра дела, но прокурора арестовали. Отца расстреляли. В 1956‐м сын с матерью узнали, что отца расстреляли до вынесения приговора. «Мама знала, что папа умер. Она почувствовала удар, когда он был в Ташкенте, и поняла, что осталась без мужа».
Еще одна участница вспоминает, как в последний раз видела маму у порога детского дома, куда та привела дочку.
Другая – как провожала папу-врача на фронт в солнечный день 26 июня. Ее мама с отцом поехали до призывного пункта, «а мы вернулись домой. Больше мы его не видели».
Перемена участи. Разрыв. Поминальная безмолвная молитва.
Каждый из участников спектакля, стоя у рампы, называет имена, фамилии родителей. Звучит этот бесстрастный перечень как реквием.
Поделившись рассказом о родителях и об утратах, герои спектакля теперь вспоминают о собственных родительских переживаниях. Впечатление, что оживают как бы подписи к неизвестным фотографиям. Сухие справки, никакого эмоционального наигрыша. «У меня два сына. Старший служил на Сахалине. Однажды позвонил сообщить, что подал заявление на службу в Афганистане. Меня охватил ужас». Но сын остался на Сахалине. А у рассказчицы «с того первого звонка сидел утробный ужас за своих сыновей. Десять лет продолжался». Однако и это свидетельство лишено и намека на надрыв, не говоря о каких бы то ни было эффектах. Никаких модуляций интонации, просто текст, одушевленный индивидуальностью каждого из участников обыденного – личного и всеобщего для жителей этой страны – опыта. Маленькие трагедии, персональные истории в протокольном режиме сплетаются с репортажем об истории вывихнутого ХХ века.
Страх матери за сына перебивается рассказом пожилого мужчины о друге детства. «Володя очень гордился своим отцом», который был военным в 1937 году. «Начались аресты. И родители Володи не избежали такой судьбы. Сам Володя исчез. В его квартире поселился дворник. Стало известно, что Володю взяла его тетя». После эвакуации старый друг продолжил поиски Володи. Слышал, что в новой семье его называли «вражеским отпрыском», кто-то сказал, что Володю видели на Кропоткинской. «Я стал там бывать. Однажды из трамвая увидел Володю. Спрыгнул, побежал за ним, но Володя скрылся. С тех пор я его не видел. Лет через двадцать его родителей реабилитировали. А его судьбу искорежили». Единственный, не относящийся к конкретным биографическим деталям вопрос в этом интимном спектакле задал только этот человек: «Когда любовь к человеку приобретет в нашей стране реальные формы?» Больше никто «не отрывался» от документального рассказа, не перебивал сдержанную интонацию. Не сподобился на безответные вопрошания.
Режиссер, прошедший опыт работы с непубличными людьми, понимал, что им нужна передышка на сцене. Повторное переживание холодящих воспоминаний он не то чтобы смягчал, но уравновешивал менее травматическими монологами. Не нагнетал кошмары, сопровождавшие детство, юность, зрелость этих людей, но чередовал напряжение с расслаблением, создавая неиллюзорное впечатление естественного течения жизни. Сквозь припоминание запахов, встреч, событий, страхов, случайных и родных лиц. Поэтому рассказ о пропавшем друге режиссер монтирует с фрагментом о том, как не все книги одной московской семьи попали в печку в военные холода; как послевоенная банда «Черная кошка» не ограбила арбатский дом, потому что дети нарисовали углем кошек на каждом этаже; как старушка в детстве боялась мышей, но, когда ее бабушка зажгла спичку, девочка поняла, что мыши живут своей жизнью, и перестала бояться.
Дидье Рус, переключая восприятие публики от милых воспоминаний к жутким и наоборот, тут же деликатно и неотвратимо возвращает его в сердцевину общих болей, ран и обид. «Начало пятьдесят третьего было страшным. Ждут еврейских погромов. Я лежу с ангиной. На стене – черная тарелка со сводками о состоянии Сталина. Между сводками – божественная музыка Бетховена, Шуберта. Сталин умирает. Мама поздно приходит с работы, потому что хотела попрощаться со Сталиным, а очередь была огромная. Меня пронзила мысль: у нее не было оснований попрощаться, но даже у нее возникло такое желание». Зрители помнят, что в начале спектакля этот человек вспоминал о гибели отца, о том, как мать почувствовала его смерть далеко от Москвы. И все-таки, спустя годы, пошла ко гробу убийцы. В крошечном воспоминании – непреходящее удивление, впервые озвученное перед чужими людьми. Так рождается – в воспоминаниях уже зрителей – шлейф рационально не
