ничто», вести дневник был не способен. Однако для нью-йоркского режиссера жизнь и прошлое неприметного желчного Оскара Берлинера имели не только личное значение. Он снял фильм не только об отце, настаивающем с подозрительным упорством на своей обыкновенности, но и о безвестных покосившихся могилах в бывших еврейских местечках, об эмиграции и ассимиляции в Америке. Только о цене этой ассимиляции отец режиссера не стал свидетельствовать. Никого это не касается, считал этот гордый обитатель дома престарелых, бывший торговец женской спортивной одеждой.
Сохранив память о своем отце, Алан Берлинер предпринял исследование о собственных имени и фамилии. «Сладчайший звук» (2001) – вновь вызывает бурную реакцию публики и критики.
В какой-то момент Берлинеру «надоело», что его путают с другими людьми (особенно с бельгийским режиссером Аленом Берлинером, автором «Жизни в розовом цвете»). И, как всегда, он занялся научными раскопками. Разослал восемьсот писем по интернету своим полным тезкам. В ожидании ответов придумал фильм об имени и именах. И о людях с одинаковыми именами-фамилиями, сняв собрание Общества Джимми Смитов, ритуальные встречи женщин, объединенных именем Линда. Прогулялся по Нью-Йорку, выясняя в интервью на улицах, что значат для прохожих их имена, а также имя Алан. Блиц-опрос – пролог фильма.
Айрис не нравится делить свое имя с другими Айрис. Фрэнк Фрэнку кажется именем бесхарактерным, он хотел бы зваться Хантером. Фернандо недоволен, когда его имя (или его самого?) уменьшают до Фернандито. Покончив со съемкой ньюйоркцев, то есть отработав «чистую» документалистику, Берлинер погружается в историю, вклеивает хронику старой радиопередачи о роли имени «в судьбе человека», измеряет популярность имени Алан; вклеивая план, где запечатлен Аль Капоне, отмечает, что его имя звучит хорошо, а «Алан Капоне» – не очень-то. Ему приятно, что схожие с его именем имена имели такие люди, как Алан Гинзберг и Ален Рене. Но синдром, связанный с тем или другим именем, интересует Берлинера для уяснения идентичности персоналий, названных одинаковыми именами.
В разосланных по миру письмах, анкетах он пытается выяснить число белых и черных Аланов Берлинеров, их вероисповедание, возраст, профессию, сведения о происхождении этого имени и такой фамилии. И даже берет для подобных разысканий на вооружение термин ego serfing.
Не забыв про семейный подряд, про интервью с родными (его мама, некогда певичка во французском театре, объяснила, что Алан звучит «музыкально»), режиссер пригласил к себе домой на обед двенадцать Аланов Берлинеров. Все примчались. Каждый из них получил свои минуты славы, о чем не преминул сказать в камеру. Хотя кто-то из них не усомнился, что «попал на цирковое шоу». А еще один поверил, что «после этой встречи стал другим человеком».
Доктора, адвокат из Огайо, менеджер фитнеса, социальный работник из Сиэтла, знаменитый фотограф из Лос-Анджелеса и, конечно, бельгийский режиссер, с которым американского все время путают. Алану Берлинеру даже неловко, что не он режиссер игрового кино. «Их-то уважают».
Выяснилось, что все тезки – люди белые, среднего возраста и принадлежат среднему классу. Социологический драйв заставил режиссера проанкетировать приглашенных на обед вопросом и о самой частотной фразе, которую они используют в работе. Не пожалел Алан времени и на прояснение, сколько в США проживает Берлинеров (почти восемнадцать тысяч), откуда приехали в Америку родители его тезок. Успел, наконец, развеять долгоиграющий миф о том, что иммиграционные службы меняли оригинальные имена переселенцев из‐за трудного произношения; посетил мемориал, посвященный Холокосту, его безымянным жертвам, имеющим только номера, и мемориал, посвященный жертвам войны во Вьетнаме; дал адрес своего сайта, где желающие могут познакомиться с другими Аланами Берлинерами. Все эти раскопки он предпринял для того, чтобы определить связь имени собственного с персоной (персонажностью?) Алана Берлинера: «Когда-нибудь это имя будет неотделимо от того, что я делал и кем я был».
Еще один документ об эгосерфинге режиссера, о его компаративистских затеях: в «Семейном альбоме» он монтировал хронику разных американских семей как образ единой американской семьи, в «Сладчайшем имени» диагностирует индивидуальные идентификации полных тезок. Будучи на сей раз завороженным тайной и магией имени, как в прошлых фильмах – загадкой семейных корней, Берлинер вновь «начинает с себя», отправной точки для широкомасштабного, если не философического киноэссе.
«Что в имени тебе моем?» Цитата, скрытая в подтексте фильма, инспирировала вопросы режиссера белым, черным, мужчинам, женщинам, молодым, старым: тревожит ли их имя или радует, удивляет или свидетельствует об уникальности. Имена ли определяют нашу самость, или же она обеспечена нашими именами? Ночью он работает потому, что сова, или он сова – потому что работает ночью? Это вопрос уже из следующего и самого известного фильма Берлинера «С широко открытыми глазами».
Показав и обсудив материал «Сладчайшего звука» с друзьями, Алан понял, что его маниакальные поиски самости должны иметь продолжение. Кто-то из знакомцев предложил режиссеру завести ребенка, чтобы сделать его героем следующего киноэксперимента. (Так, документалист Виктор Косаковский подтвердил слухи о том, что завел второго ребенка, чтобы дождаться первой встречи малыша с его отражением в зеркале и заснять этот важный момент в фильме «Свято».) Во время работы над «Сладчайшим звуком» Берлинер развелся. Съемки «С широко открытыми глазами» совпали (возможно, таков был «спецпроект») с рождением его сына.
Исследование своей многолетней бессонницы Берлинер начинает с изучения научной победы над джетлагом, нарушением сна из‐за пересечения часовых поясов. Режиссер испытывает синдром джетлага, находясь в родном Нью-Йорке. Съемки бессонницы ворочающегося в постели режиссера, в голове которого крутятся мысли, о чем он сообщает зрителям, перемежаются с игровыми эпизодами черно-белых голливудских фильмов, связанных с «темой сна» (выключением ночника, пожеланием «спокойной ночи», звуками будильников, криком петуха, пробуждением актеров). Под стук метронома Берлинер объявляет, что снимает обычно ночью и предлагает визуальную симфонию ночного Нью-Йорка – оммаж городу, в котором «грех» засыпать, хотя бессонница все же изматывает. Он снимает врачей, психологов, с которыми консультируется по поводу своего пугающего состояния. Мы узнаем, что, несмотря на ночные бдения, режиссер днем засыпает только в кинотеатрах. Снимает он себя и во время медицинских компьютерных исследований (магнитно-резонансная томография, компьютерная томография), по результатам которых врачи пытаются выяснить причины его изнуряющей активности. Обсуждает причины бессонницы (в жанре хоумвидео) с матерью, сестрой и беременной женой, которая в конце фильма будет рожать, а Берлинер, конечно, снимать эти роды.
Перед нами, казалось бы, параноик, отягощенный уверенностью: все, что он чувствует, о чем думает и беспокоится, лично касается и каждого зрителя. Сила такой убежденности, возможно, и обеспечивает действенность всех фильмов Берлинера. Но не только. Мучительное состояние ночной бессонницы Берлинер вроде бы иллюстрирует фрагментами игровых фильмов, в которых людям тоже не спится. Прием снотворного перебивает старой рекламой снотворного и кусочками игровых лент,
