но в то же время обязаны укреплять и поддерживать традицию. Постороннему человеку саундтрек на хардкор-вечеринках часто кажется однообразным. Но эта предсказуемость вызвана не столько трусостью, сколько стремлением создать
вайб — осмысленное и наполненное
чувством настроение, материально воплощающее определенное мировоззрение и жизненную позицию. По мере погружения в сцену кажущаяся однородность постепенно раскрывается как то, что Амири Барака назвал «меняющимся неизменным»; вы начинаете ценить тонкую игру тождества и различия, испытывать восторг от едва заметных, но важных вариаций и ответвлений жанра.
Мероприятия в стиле фристайл или «эклектро», напротив, обычно лишены всякого вайба. Отчасти это связано с отсутствием той классовой и наркотической энергетики, которая делает хардкор-сцены такими заряженными (напряжение также может подпитываться расовым фактором или сексуальной ориентацией, как в случае с гей-хаус-сценой). Отчасти потому, что прыгающее по стилям фристайл-меню привлекает довольно невовлеченного потребителя: задумчиво почесывающего подбородок знатока, который скорее будет стоять в глубине зала, качая головой в такт, а не танцевать, и который предпочтет гордиться своей «индивидуальностью», нежели слиться с толпой.
Хотя хардкорные андерграундные сцены вроде джангла, габбы и рэпа Восточного побережья являются «популистскими», в глобальном масштабе они редко выходят за рамки «полупопулярного» статуса. И если эти субкультуры представляют собой классические «окраины вокруг рухнувшего центра», то это делает артистов эпохи «после всего» маргиналами даже для самих окраин. Представьте поп-мейнстрим в виде планеты, вокруг которой вращается несколько лун (хардкор-андерграунд). Периферия «после всего» похожа на кольцо Сатурна: полосу поп-культурного мусора, которая соприкасается с хардкорными спутниками, но почти не влияет на них. Более того, сама эта пограничная зона в самом буквальном смысле состоит из пыли и обломков, разбрасываемых более крупными и, в конечном счете, более значимыми телами на музыкальном небосводе.
В этом отношении музыкальные интеллектуалы «после всего» продолжают освященную временем традицию. Такие артисты, как Брайан Ино и Майлз Дэвис, заимствовали идеи из популистских жанров вроде даба и фанка, которые, как правило, движимы живительной смесью корыстных и духовных мотивов. Иногда это работает и в обратную сторону: например, альбом Бирна и Ино My Life in the Bush of Ghosts оказал огромное влияние на продюсера Public Enemy Хэнка Шокли. Но по большей части это движение в одну сторону. Слово «паразитическая» как нельзя лучше описывает эту нисходящую классовую зависимость от «уличных звуков» ради стилистического омоложения; например, крайне маловероятно, что идея ускорения и нарезки брейкбитов когда-либо самостоятельно пришла бы в голову Plug, Squarepusher или AFX без предшествующего примера джангла.
Мода на слово «наука» также наводит на мысль, что бесплотная и бесстрастная отстраненность — это единственный правильный подход к музыке. То, на что отреагировали и что довели ad absurdum артисты вроде Squarepusher, — это лишь один аспект джангла: сложность музыки. Они проигнорировали чувства, которые она вызывает, и субкультурные причины, по которым возникли сам этот звук и сцена. В результате, каким бы поразительным на первый взгляд ни казалось их ломающее каноны и формы хулиганство, их музыка ощущается блеклой и бесцельной по сравнению с творчеством фундаменталистов джангла. Она обесценена оторванностью от контекста, изначально наполнявшего эти звуки резонансом. Хуже того, этот душок стилистического зазнайства может отталкивать. Plug превозносили за то, что он «издевался над звуками, которые говорят: „Не шути со мной“». Демонстрируя поразительную дерзость и высокомерие, Том Дженкинсон из Squarepusher описал свои отношения с джанглом как разницу между «людьми, которые прокладывают новые пути и ведут за собой, и теми, кто просто собирается в группы». Но все это пустяки по сравнению с балансированием на грани Oval, которые ставят себя выше и против всей электронной музыки (хотя и зависят от ее сети дистрибуции и восприимчивой аудитории).
Никакая намеренная эксцентричность не способна придать музыке сияние подлинного смысла; оно рождается лишь тогда, когда сообщество принимает звук и делает его частью своего образа жизни. Поэтому, хоть я и восхищаюсь усилиями умников от арт-техно, зачастую они оставляют меня на удивление равнодушным — как физически, так и эмоционально. Заинтригованный, но безучастный, я ловлю себя на мысли: не является ли антипуризм лишь очередным гетто, а «свобода» — всего лишь синонимом ситуации, когда на кону почти ничего не стоит?
17 НАШЕ АНГЕЛЬСКОЕ ЕСТЕСТВО
Рейв-культура как духовная революция
К концу девяностых британские СМИ наконец осознали, что в стране сосуществуют два общества: традиционная культура досуга с её алкоголем и развлечениями (зрелищный спорт, телевидение) против более вовлеченной, экспрессивной культуры ночных танцев и экстази. Столкновение старой и молодой Британии было до комизма ярко драматизировано в одном из эпизодов сериала «Инспектор Морс» под названием «Херувимы и серафимы». Сюжет — по сути, противостояние Морса и хардкора — строится вокруг серии загадочных смертей подростков, которые, судя по всему, связаны с новым наркотиком под названием «Серафик». Вопреки явному посылу в духе «просто скажи „нет“», эта серия воспринимается скорее как захватывающая реклама экстази-культуры. (Буквально — ведь реплика, которую Морс бросил своему напарнику: «Это же рейв, Льюис!», была нарезана на сэмплы и использовалась в качестве джингла одной пиратской радиостанцией.)
«В чем тут прелесть?» — вопрошает Морс в пустоту, когда они с Льюисом пристраиваются к веренице машин, едущих на нелегальный рейв, а их автомобильный приемник настроен на волну пиратской станции. Тем не менее Морс проницательно замечает, что хардкор — это «эклектика, коллаж, музыка-сорока»; чуть раньше этот замшелый любится классики с ужасом узнал в одном из треков сэмплы из хора «Аллилуйя» — «под управлением сэра Адриана Болта!». Старая музыка, этот сухостой английской культуры, оживляется сэмплингом и насыщается фанковым драйвом благодаря запрограммированным ритмам.
Это столкновение старой и новой Англии достигает апогея, когда дуэт детективов прибывает к величественной усадьбе, где проходит рейв под названием «Херувим». Пока Морс нудно бубнит о благородной истории здания, молодежь внутри превращает его в футуристическую страну чудес. Для телесериала воссоздание бесполой вакханалии рейва выглядит на удивление убедительно и опьяняюще. Конечно, нечистый на руку лабораторный исследователь, создавший «Серафик», получает по заслугам: уезжая с рейва, он врезается на машине в дерево и погибает. Но в финале серии шестнадцатилетней девушке одного из погибших от «Серафика» дают возможность спеть дифирамб экстази: «Ты любишь всех на свете, тебе хочется прикоснуться к каждому и сказать, как сильно ты его любишь». И весь посыл «просто скажи „нет“» полностью рушится, когда выясняется, что подростки покончили с собой вовсе не из-за помутнения рассудка от наркотика — скорее, одним глазком взглянув на земной рай, они решили, что возвращение к реальности будет слишком
