— прошептал Сашка, и остальные замерли, как стая голодных волков. — Там кто-то остался.
Они двинулись на звук, синхронно и бесшумно. В архиве, забившись за массивный железный шкаф с папками, сидел молодой помощник председателя, совсем еще мальчишка, едва старше самого Сашки. Его лицо было белым, как мел, а в глазах застыл такой первобытный ужас, что дети на мгновение остановились, любуясь этим выражением. Помощник пытался зажать рот рукой, чтобы не выдать себя всхлипом, но Колька с диким визгом прыгнул вперед, сбивая его с ног.
— Ой, смотрите, какой он маленький! — заверещала Лена, с любопытством тыкая пальцем в дрожащее колено помощника. — Он почти как мы!
Этот факт не вызвал у детей ни капли сочувствия; напротив, он разжег в них еще более изощренный азарт. Разница в возрасте была ничтожной, и это делало процесс уничтожения похожим на состязание в силе. Колька, не дав парню опомниться, с силой вцепился ему в щеку, стараясь вырвать кусок плоти вместе с кожей. Помощник закричал — тонко, надрывно, — и этот звук стал для группы сигналом к началу общего нападения. Васька с разбегу прыгнул ему на грудь, придавливая к холодному бетону пола, и с хлюпаньем вгрызся в его шею, стараясь добраться до пульсирующей жилки.
Сашка, сохраняя ледяное спокойствие, достал скальпель. Он не спешил. С циничным удовольствием он начал медленно, миллиметр за миллиметмом, надрезать кожу на предплечье парня, наблюдая, как из тонкого разреза медленно выступает ярко-алая кровь.
— А если так? — прошептал Сашка и резко, с резким рывком, провел лезвием вглубь, обнажая белое сухожилие.
Помощник забился в конвульсиях, его глаза выкатились из орбит, а из горла вырвался клокочущий хрип. Дети вокруг него зашлись в восторженном хохоте. Лена, увидев открывшуюся рану, с животной жадностью припала к ней, вылизывая теплую кровь с его руки, словно кошка, нашедшую сливки.
— Давай, вырывай ему палец! — скомандовал Сашка, указывая на руку, которая всё еще судорожно скребла по полу.
Колька, с диким оскалом, обхватил указательный палец жертвы своими зубами. Он сжал челюсти с такой силой, что послышался отчетливый, сухой хруст кости. Парень издал звук, похожий на свист сломанного чайника, и обмяк. Но дети не остановились. Они начали соревноваться, кто из них сможет оставить на теле этого «почти ребенка» самую уродливую метку. Васька, с чавканьем вгрызаясь в его бедро, пытался вырвать кусок мышцы, пережевывая его с видом истинного гурмана, пробуя на вкус разницу между жиром и плотью.
Когда тело помощника окончательно перестало дергаться, превратившись в бесформенный ком из рваной ткани и мяса, в архиве воцарилась странная, звенящая тишина. Дети тяжело дышали, их маленькие груди вздымались, а лица, перепачканные в багровой смеси крови и слизи, светились первобытным торжеством. Сашка медленно вытер скальпель о край железного шкафа, чувствуя, как внутри него перегорает остаток прежнего детского любопытства, уступая место холодному, расчетливому голоду.
— Скучно стало, — внезапно произнес Васька, выплевывая на пол клочок серого хряща. — Тут больше никого нет.
Они вышли из здания сельсовета, оставляя за собой шлейф из разбросанных документов и окровавленных тел. Ночная деревня теперь казалась им огромным игровым полем, где каждая запертая дверь была лишь временным препятствием, а каждый всхлип за стеной — приглашением к новой резне. Они шли по главной улице, и лунный свет подчеркивал их облик: маленькие фигуры в грязных шортах и майках, похожие на демонов из старых сказок, с руками по локоть в засохшей крови.
— Глядите, там в окне что-то шевелится! — закричала Лена, указывая на старый дом на краю деревни, где жила одинокая старуха-травница, которую все считали сумасшедшей.
— Бабка-помешанная! — радостно взвизгнул Колька, припрыгивая на месте. — Она же говорит с птицами, прикиньте? Давайте проверим, как она заговорит, когда мы ей глотки перегрызем!
Они обступили дом старухи, который утопал в зарослях одичавшего малинника и крапивы. Окна были занавешены старыми, пожелтевшими кружевами, сквозь которые пробивался слабый свет керосиновой лампы. Дети не стали стучать — они ворвались внутрь с диким, синхронным воплем, выбив ветхую дверь с петель. Внутри пахло сушеными травами, старым деревом и чем-то приторно-сладким, напоминающим гниение. Старуха, сгорбленная и сухая, как ветка старой яблони, сидела в кресле-качалке, медленно поворачивая голову в их сторону. Её глаза, затянутые бельмами, смотрели куда-то сквозь них.
— Ой, какие гости... — проскрипела она, даже не испугавшись. — А вы что такие красные, деточки? В ягоды ходили?
Лена, не выдержав этого спокойствия, с диким оскалом прыгнула на старуху, сбивая её с кресла. Старуха с глухим стуком повалилась на пол, и дети облепили её, как стая голодных клещей. Лена, с циничным восторгом, вцепилась зубами в её сморщенную шею. Кожа была как пергамент — сухая и ломкая. С хрустом, похожим на звук рвущейся старой бумаги, Лена вырвала кусок плоти, но тут же брезгливо выплюнула его.
— Фу, какая она сухая! — скривилась Лена, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Как старая вобла, только воняет наволочкой!
Сашка, глядя на беспомощно дергающуюся старуху, почувствовал, что обычного разрывания плоти теперь мало. Ему хотелось чего-то более структурного, почти архитектурного. Он схватил с полки тяжелую чугунную ступку, в которой бабушка-травница перетирала свои коренья, и с глухим, влажным звуком обрушил её на колено старухи. Раздался сухой треск — кость в её возрасте была пористой и лопнула, как сухая ветка. Старуха даже не закричала, только издала какой-то сиплый, свистящий звук, похожий на выдох старого кузнечного меха.
Колька, не желая отставать, вцепился в её сморщенную руку, пытаясь вырвать пальцы один за другим, словно вытягивал сорняки из грядки. Он с циничным восторгом обнаружил, что кожа на пальцах отслаивается целыми пластами, как старая краска с забора. С диким визгом он вгрызся в её запястье, стараясь дотянуться до сухожилий, и начал с жадностью пережевывать их, ощущая на языке странный привкус старых лекарств и пыли. Васька тем временем, обхватив голову старухи, начал с размаху бить её лицом об облупившийся дощатый пол, превращая лицо женщины в кровавое месиво из хрящей и зубов.
— Глядите, у неё в пузе что-то булькает! — закричал Васька, с разбегу прыгнув на живот жертвы.
Васька с диким восторгом вцепился зубами в старую, дряблую кожу живота старухи, буквально вырывая из неё кусок, похожий на грязную тряпку. Он чавкал с таким ожесточением, что из его рта
