предоставить тому, кто открывал счёт.
— Счёт открывал мой отец! Потомственный боярин Скуратов Дмитрий Николаевич.
— Именно, ваше благородие, — елейно улыбнулся управляющий. — И вашему отцу мы предоставим эту информацию немедленно, по первому же требованию.
— Но это невозможно! Отец умер.
— Примите мои соболезнования. — Управляющий скорбно поджал губы. — Однако в таком случае у вас должен быть документ о вступлении в наследство. Вы разрешите на него взглянуть?
— У меня нет этого документа.
Управляющий развёл руками.
— Тогда — увы. Сожалею, однако ничем не могу помочь. Всё, что имею вам сообщить: счёт закрыт. И даже если вы сумеете раздобыть документ о вступлении в наследство, вам это ничего не даст. Если бы мне было позволено дать вам небольшой совет, я бы сказал: не стоит тратить силы и время.
— Не позволено, — процедил я.
— Премного извиняюсь… Что?
— Я не позволял тебе давать мне советы! — Я встал со стула и, упершись кулаками в стол, подался к управляющему. — Мой отец умер больше полугода назад. В момент его смерти счёт был открыт, я в этом более чем уверен! Ни отец, ни кто-либо другой из нашего рода закрыть счёт не мог. Я — единственный наследник Скуратовых. Кто и когда посмел прикоснуться к нашему счёту⁈
Управляющий побледнел и отступил на шаг. Однако быстро взял себя в руки и забормотал:
— Ваше благородие, я от всего сердца сочувствую вашему горю. Однако поймите: правила нашего банка таковы, что я не имею возможности…
— Да всё ты имеешь! — окончательно разозлившись, рявкнул я. — В Государевом банке доступ к родовому счёту мне предоставили без единого вопроса!
— Так то в Государевом. У каждого банка свои правила, ваше благородие.
Мне показалось, что в глазах управляющего мелькнуло злорадство. Дескать, ничего ты мне не сделаешь. И это окончательно убедило меня во мнении, что с родовым счётом дело нечисто.
— Да? — негромко проговорил я. — А ты здесь, значит, главный знаток и блюститель правил? А если я тебя за шиворот возьму да мордой в стол суну, вспомнишь, кто и когда закрыл счёт?
Управляющий несколько мгновений хлопал глазами. Потом вдруг завизжал:
— Охрана!
Неведомо откуда появились два добрых молодца с дубинками у поясов. Я разъяренно повернулся к ним. Охранники при виде моего мундира опасливо замерли. Рассказывать им, на что способен разгневанный представитель Государевой Коллегии, очевидно, не было нужды.
«Успокойся, Миша! — Захребетник тоже был тут как тут. Я почувствовал, как ярость, охватившая меня, начала стремительно убывать. — Публичный скандал нам ни к чему! Уходим».
Я взял со стола визитку, которую подал мне при знакомстве управляющий. Прочитал:
— Голощёкин Модест Матвеевич… Что ж — будь здоров, Голощёкин! При следующей нашей встрече здоровье тебе понадобится.
Выходя из банка, я громко хлопнул дверью.
«Разберёмся, Миша, — пообещал Захребетник, пока я шёл домой. — Непременно во всём разберёмся и деньги твои найдём».
«Управляющий замазан, я уверен! Он специально утаивает информацию».
«И я уверен, что рыло у него в пуху. Но формально придраться не к чему. Можно, конечно, когда этот Модест со службы возвращаться будет, подкараулить в тёмной подворотне и допросить с пристрастием…»
«Нет, — отмёл я. — Знаю я твои допросы. Переборщишь опять, он, не дай бог, помрёт, а на следующий день только ленивый не вспомнит, что накануне в банк приходил сотрудник Государевой Коллегии господин Скуратов и изволил гневаться… Нет, в лоб пока действовать нельзя. Подождём».
* * *
Смена начальника московского управления хоть и улучшила работу, но не в силах была изменить бюрократические порядки. Установленные задолго до Корша, они, как железные скрепы, сковывали Коллегию. Никто не мог уклониться от заполнения положенных бумаг, как бы ни хотел. Вот и меня догнал вал документов по арестам, связанным с нефритом. По каждому делу требовалось заполнить кучу бумаг, написать докладные, оформить дела, отправить письма в полицию, не забыв снять с них копии. Чтобы затем упаковать всё это добро в многочисленные папки и отнести в архив на поживу машине Бэббиджа.
Так что последние дни у меня совершенно не оставалось времени, чтобы думать о ювелире, родовых счетах и барышнях. Я писал, писал, писал, пробивал дыроколом и подшивал документы. Словно автомат, приставленный к бумажной фабрике. Впрочем, мои коллеги занимались примерно тем же, практически не разгибаясь. А судя по отсутствию срочных вызовов, все преступники города тоже составляли документы и отчёты для собственного злодейского начальства.
— Господа, — Ловчинский оторвался от бумаг и с хрустом потянулся. — У меня есть к вам неожиданное предложение.
Мы все с интересом посмотрели на него. Колобков отложил перо, а Цаплин отодвинул стеклянный измерительный прибор.
— А не устроить ли нам маленькую пирушку и не отобедать сегодня в приличном заведении? В столовой нашей кормят, конечно, сытно и питательно, но слишком уж однообразно. Что скажете? Разнообразим унылые деньки какими-нибудь котлетами де-воляй, порционными судачками и раковыми шейками? Тем более что полученные премии позволяют нам это сделать.
— Увы, господа, — Цаплин грустно вздохнул, — не имею такой возможности. Жена взяла с меня обещание скинуть пару десятков фунтов. Так что вот…
Он продемонстрировал нам судок с яблоком, парой морковок и капустным листом.
— Вынужден временно питаться по предписанию доктора.
Ловчинский посмотрел на него с жалостью.
— Сочувствую, Игорь Владимирович. — И повернулся к Колобкову. — А вы, Пётр Фаддеевич?
— А знаешь, Володя, — Колобков улыбнулся, — я поддержу затею. Давненько мы не обедали, как положено приличным людям. В конце концов, иногда стоит устраивать себе небольшой праздник.
— Михаил? — Ловчинский обернулся ко мне. — Надеюсь, ты не бросишь нас в такой сложный жизненный момент?
— Ни в коем случае. Как ваш коллега, я обязан проследить, что вы будете питаться только лучшими блюдами и не скатитесь до банальной котлеты с картошкой.
Захребетник во мне вяло зашевелился и одобрительно кивнул.
«Это правильно. Ты вообще мог бы каждый день обедать в ресторации, деньги у нас есть».
— Ну, раз так, — Колобков встал, — то я, пожалуй, спущусь в архив и оттуда сразу подойду к проходной. Там и буду вас ждать.
Он взял несколько папок и вышел. А мы с Ловчинским принялись торопливо заканчивать дела. Глядя на нас, Цаплин снова тяжело вздохнул и вытащил из судка яблоко. Почистил его перочинным ножом, порезал на дольки и разложил перед собой
