в кабинет отца. Постучать? Или сразу распахнуть? Я трижды порываюсь схватиться за позолоченную ручку и опустить ее, но каждый раз одергиваю ладонь. В то же время не могу заставить себя постучать. Мне хочется, чтобы папа воспринимал меня не как свою подчиненную, а как человека, равного себе. Вот только разыгравшееся в крови волнение говорит само за себя. Я слабее.
Это сложное уравнение отец решает самостоятельно. Мобильный телефон в заднем кармане джинс вибрирует. На экране одно слово: «Папа».
— Алло.
— Ну ты скоро? — недовольно. — Долго я еще должен тебя ждать?
— Я стою у двери в твой кабинет.
— Ну так входи!
Отец бросает трубку, и я со спокойной совестью опускаю ручку. В нос бьет тяжелый запах табака. Отец восседает на большом кожаном кресле за большим деревянным столом с компьютером. У него в зубах сигарета, вокруг головы сизое облако дыма.
— Садись, — кивает на стул возле своего стола.
Я бесшумно ступаю по темному паркету и опускаюсь на указанное место. Отец смотрит в компьютер и глубоко затягивается сигаретой. Оранжевый огонек на ее кончике ярко загорается и пожирает папиросу. Рядом с клавиатурой стоит старинная хрустальная пепельница, полная окурков.
Папа не очень следит за собой и совсем не занимается спортом. У него есть лишний вес, лицо исполосовано морщинами, а непрерывное курение на протяжении лет так тридцати добавляет к нему нездоровый желтый оттенок.
Пока отец увлечен компьютером, осматриваю его кабинет. Это еще одно место помимо моей комнаты, которого не коснулись щупальца мачехи. Ремонта здесь не было с тех пор, как был куплен дом. Стены того же светло-коричневого цвета, что и в моем детстве. Темная дубовая мебель, страшившая меня, когда мне было десять лет, больше не выглядит такой угрожающей. Но ее однозначно можно назвать величественной. Шкафы заполнены книгами. Отец любит читать в свободное от компании время.
Затушив сигарету в пепельнице, папа заходится громким тяжелым кашлем. Я терпеливо жду, когда он обратит на меня внимание.
— Итак, — наконец, отвлекается от компьютера и глядит на меня влажными глазами. Они у него постоянно слезятся. То ли из-за сигаретного дыма, то ли от чего-то еще. — Ты здесь.
Я едва заметно ухмыляюсь.
— Слушаю тебя, пап.
— Ну во-первых, хочу сказать, что рад твоему переезду в Москву.
— Вау. — Искренне удивляюсь. — Неожиданно.
— Нечего в этом беспонтовом Питере сидеть. Он как будто искусственный. Город из камня. И погода вечно дрянь.
— В Москве погода лучше всего на один градус.
— Этот один градус очень хорошо ощущается на собственной заднице.
— О чем ты хотел поговорить? — подвожу разговор к главному поводу нашей встречи.
— У меня для тебя дело. А если точнее — работа. А если еще точнее, то я хочу, чтобы ты начала работать на благо семейного бизнеса. — Отец достает из открытой пачки новую сигарету и чиркает зажигалкой. — Ты маркетолог. Хороший маркетолог я знаю, — затягивается. — Надо, чтобы ты подготовила нам маркетинговую стратегию по работе на внешних рынках.
Папа выпускает тонкую струю дыма, которая превращается в сизое облако и на мгновение скрывает от меня его лицо. Этой секунды хватает, чтобы обдумать слова отца. Почему-то его просьба меня не удивляет, хотя ранее мы никогда не говорили о моей возможной работе в его компании.
— Почему именно я? Найми нормального маркетолога с опытом.
— Герман нанимает и увольняет их пачками. Хватит.
Упоминание Германа проходится бритвой по моим оголенным нервам. Тело сразу откликается, вспоминая ласку и поцелуи.
— Герман? — стараюсь спросить как можно безразличнее. — Это который бывший муж Лены?
— Он самый.
— Он курирует маркетинг в компании?
— Нет, он курирует внешнюю торговлю. Маркетинг под другим моим замом. Но так как нужна стратегия по внешним рынкам, то Герман сейчас погрузился в эту сферу.
— И все же я не понимаю, почему не найти человека со стороны.
— А ты чем не человек со стороны? — Новая затяжка.
Резонное замечание.
— У меня нет столько опыта, сколько вам надо.
— Нормальный у тебя опыт. Я, может, и не достоин премии «отец года», но все же что-то о собственном ребенке знаю. — Папа начинает смеяться, но его смех тут же переходит в громкий кашель. Я терпеливо жду, когда он продолжит. — Давай так: я не хочу отдавать твои мозги другим фирмам. Обойдутся.
За новым облаком сигаретного дыма мне удается скрыть довольную улыбку. Папа редко меня хвалил. Почти никогда. Не потому, что ему было жалко комплиментов в мой адрес, а потому что он ничего не знал о моих успехах. Я не рассказывала, а он не спрашивал.
— Интересное предложение. У меня есть время подумать?
— Нет, — отрезает. — О чем ты собралась думать?
— Вообще-то у меня есть и другие предложения о работе, — говорю без малейшего хвастовства. И это чистая правда. У меня прямо сейчас три оффера, один из которых от компании в Европе.
— Сколько они предлагают тебе денег? — папа снова глубоко затягивается сигаретой. — Я дам больше.
То, как отец борется за мои компетенции, вызывает у меня смех. Ну и радость тоже, чего уж скрывать. Мне приятно, что папа меня хвалит.
— Да с чего ты взял, что я справлюсь? Вдруг Герман уволит меня так же, как предыдущих маркетологов?
— У меня есть чутье. Оно никогда меня не подводило. Я так в свое время рассмотрел профессионалов во всех своих заместителях. Сейчас мое чутье говорит, что ты, — папа тычет в меня пальцем, — та, кто нам нужен.
Я снова смеюсь. Но что правда, то правда. Профессиональное чутье на сотрудников у папы действительно есть. Он из ста человек выберет одного и не ошибется в нем.
— Такая зарплата тебя устроит? — папа хватает маленький листок и пишет на нем ручкой. Показывает мне.
Пятьсот тысяч рублей. Почти пять тысяч евро. Папа так высоко меня ценит? Я приятно удивлена. И да, это больше, чем мне предложили в других местах.
— Это чистыми или грязными?
— Чистыми, конечно.
Папино предложение звучит крайне соблазнительно. А еще где-то внутри меня скачет от радости маленькая Вероника, которой недоставало папиного внимания. За десять минут разговора отец отсыпал мне больше комплиментов и похвалы, чем за двадцать два года моей жизни. У меня остался последний вопрос.
— Насколько
