только ясное чувство, наконец-то свободное от бесконечного страха потерять его в следующую же секунду.
Когда Каин отстраняется, я все еще держусь за его плечи, потому что земля под ногами кажется слишком неустойчивой.
— Жена моя, — тихо говорит он, и в этих двух словах столько тепла, что мне хочется улыбаться.
— Муж мой, — отвечаю я, касаясь пальцами его щеки.
Первой к нам подходит Агнес, оттесняя всех с той решительностью, с какой, наверно, когда-то прогоняла дворцовую прислугу от печей.
— Дайте пройти женщине, которая с самого начала знала, что вы оба сведете меня в могилу, а потом все-таки устроите такой день, — ворчит она, уже обнимая меня крепко. — Селина, девочка моя, какая же ты сегодня красавица, у меня прямо сердце прыгает, а ты, упрямый мальчишка, смотри у меня, береги ее так, как только что наобещал, потому что я запомнила каждое слово и в старости прекрасно умею напоминать.
— Я даже не сомневался, — хрипло усмехается Каин, целуя ее в висок.
Элария подходит ко мне с сияющим лицом, обнимает долго, прижимаясь щекой к моей щеке, и я чувствую в этом прикосновении весь наш долгий путь, все потери, все находки, все то, что вообще привело нас к сегодняшнему солнцу. Адарис берет мою руку и склоняет голову с аристократической точностью.
— Береги это счастье, Селина. За такие вещи в любом веке приходится сражаться, и ты уже заслужила право жить в нем.
— Благодарю, — отвечаю я.
Теоден появляется вместе с Эрис, осторожно придерживая ее за спину и локоть, хотя сама она выглядит совершенно довольной жизнью и готовой при нужде толкнуть его локтем.
— Вот теперь уже официально, — произносит Теоден, глядя на Каина с кривой улыбкой. — И раз уж сегодня вокруг столько красивых слов, я скажу просто. Я рад видеть тебя живым, счастливым и наконец-то женатым. А тебя, Селина, я поздравляю с тем, что ты добровольно берешь на себя весьма упрямое создание, с которым иногда проще воевать, чем спорить.
На словах Теодена Эрис выразительно закатывает глаза. Потом она все-таки улыбается, мягко толкая его локтем в бок, и Теоден тут же делает вид, будто это страшный удар, способный свалить даже закаленного воина. Я уже хочу ответить что-нибудь в духе Теодена, но в этот миг мой взгляд сам уходит в сторону Эзара. Он стоит поодаль, с привычно прямой спиной, в светлом весеннем свете, который ложится на его лицо неожиданно мягко. Он подходит последним из близких, и, когда останавливается передо мной, шум сада отступает в сторону.
— Ты прекрасна, Селина, — говорит он спокойно. — И сегодня я впервые смотрю на тебя без тревоги за то, сумеешь ли ты выжить в том мире, который выбрала. Теперь я вижу, что ты в нем живешь. Это куда важнее.
В горле у меня снова становится тесно.
— Каин, — произносит он, поворачиваясь к нему. — Береги ее лучше, чем это получилось у меня.
Каин молча кивает на его слова.
Праздник постепенно распускается вокруг нас. Слуги несут вино и блюда, смех становится свободнее, музыканты у дальних ступеней начинают играть что-то легкое. Каин почти не отпускает мою руку, даже когда к нему по одному подходят лорды, капитаны, люди из города. Он отвечает всем, слушает, кивает, а ладонь на моей спине то и дело напоминает мне, что среди всего этого движения я все равно остаюсь для него самым главным.
Я улыбаюсь очередной пожилой даме, желающей нам долгих лет и спокойного дома, потом перевожу взгляд дальше по саду и вдруг замечаю Рогнара. Он стоит в стороне от остальных, у низкой каменной ограды, за которой цветут лилии. В одной руке у него кубок, к которому он не притрагивается, в другой он держит перчатки, сминая их длинными пальцами.
Я сильнее сжимаю пальцы Каина, привлекая его внимание. Он сразу поворачивается ко мне, оборвав очередное поздравление.
— Я сейчас вернусь, — говорю я, кивнув в сторону Рогнара.
Каин бросает короткий взгляд туда, куда я смотрю, и сразу все понимает.
— Иди, — произносит он негромко, проводя пальцами по моей спине напоследок. — Я буду здесь.
Я отхожу от него, и вместе с несколькими шагами ко мне возвращается странное волнение, которое бывает перед разговором, слишком долго откладывавшимся.
Рогнар замечает меня, хотя делает вид, что нет. Я вижу, как у него на миг дергается скула, как он переводит взгляд на лилии, на чашу в своих руках, куда угодно, только не на меня.
— Ты все-таки пришел, — говорю я, остановившись рядом с ним у ограды.
— Агнес настаивала. Да и… не мог же я отказать самому королю.
Я невольно улыбаюсь, услышав это неловкое, неуклюжее оправдание, за которым слишком ясно видно, что дело вовсе не только в Агнес и не в короле. Рогнар замечает мою улыбку и сразу морщится, жалея, что вообще открыл рот.
— Не смотри так, — бурчит он. — Я и без того чувствую себя здесь нелепо.
— А ведь ты был прав тогда. В охотничьем доме.
Он резко переводит на меня взгляд. Лицо у него на миг становится закрытым, почти жестким, словно я одним движением толкнула дверь, которую он старательно держал запертой. Я вижу, как ему неприятно даже само прикосновение к тем временам, как в глазах мелькает усталое раздражение на прошлое, к которому он не хочет возвращаться.
— О каких именно словах ты сейчас говоришь? — спрашивает он после короткой заминки.
— О том, что в каждой легенде есть зерно истины, — произношу я спокойно. — Что сказки не вымысел. Они просто искаженная правда о том, что было когда-то на самом деле.
На этих словах он устало усмехается. На его морщинистом лице проступает усталость человека, который слишком долго строил свою жизнь на одной версии мира, а потом увидел, как она осыпается у него в руках.
— Я вкладывал тогда в эту фразу совсем другой смысл, — отвечает он, проводя большим пальцем по краю кубка. — И вся правда в том, что все, о чем я думал, оказалось ложью. Выдумкой одной эриды, которая хотела спасти своего брата.
Я поворачиваю голову, глядя в ту сторону, где среди гостей стоит Эзар. Он сейчас говорит с кем-то из старших лордов.
— Тот самый брат сейчас стоит вон там, — говорю я, кивая на него.
Рогнар прослеживает мой взгляд.
