посмотрел на нее, встретил испуганно-извиняющийся взгляд, потом медленно перевел глаза обратно на отца.
— Серьезных планов пока не строю. Слишком рано. Все еще на ноги встаю, кров над головой, работа. Но… — Я сделал паузу, тщательно выбирая слова, которые звучали бы правдиво, но не как пустые обещания. — Аня мне очень нравится. Она добрая. Хотел бы проводить с ней время, гулять, если вы не против. Все будет прилично, честное слово!
Аня издала тихий, сдавленный «ох». Ее лицо стало таким красным, что, казалось, светилось в темноте.
Тимофей изучал меня еще несколько долгих секунд. Его глаза, будто сверлили меня насквозь, ища ложь, хвастовство, слабину.
Потом что-то во взгляде смягчилось. Не до дружелюбия, но до терпимости. Суровая складка у рта немного разгладилась.
— Ладно. Детдом… дело известное. Не сахар. Работящий, говоришь?
— Да. Привык трудиться. Без этого никак.
— Вижу, одет прилично. Не оборванец. Руки… не барские, — он кивнул своим квадратным подбородком на мои ладони, видные из-под рукавов куртки. Старые шрамы, свежие царапины, жесткие мозоли от топорища и бесконечных тренировок. — Только смотри, парень. Аня у меня одна. Жена умерла, я ее один растил. Необдуманных поступков не потерплю. Ни с ее стороны, ни с твоей. Чтоб все чинно, благородно. Понял?
— Понял.
— И чтоб домой — до пяти утра. Ни минутой позже. Проводишь до двери и марш отсюда.
— Обещаю.
Он кивнул еще раз, уже скорее для себя, повернулся к Ане, потрепал ее крупной, грубой ладонью по плечу.
— Гуляй. И веди себя прилично. Не позорь отца.
Развернулся и зашел внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Щель под ней погасла, скрыв желтый свет лампы.
Мы стояли секунду в полной, давящей тишине. Потом Аня выдохнула, и из нее вырвался целый поток слов:
— Прости за папу, он всегда такой, он просто волнуется, он хороший, просто…
— Ничего, — перебил я ее мягко. — Он прав. Справедливо все сказал.
Она улыбнулась, и это была улыбка чистого, детского облегчения. Я протянул руку, ладонью вверх.
— Пойдем? Пока еще праздник.
Она кивнула, положила свою небольшую ладошку в мою, и мы пошли обратно в сторону центра, где еще светились огни и слышалась музыка.
Гуляли долго. Сначала съели по горячему блину с медом из дымящегося лотка у ратуши. Масло текло по пальцам — сладко и обжигающе. Потом застряли у прилавка с играми: нужно было с трех попыток набросить деревянное колечко на горлышко бутылки.
У меня получилось лишь с третьего раза: колечко со звоном ударилось о стекло и зависло. Аня залилась таким звонким, чистым смехом, что я не мог не улыбнуться в ответ.
Потом была другая забава — лабиринт из натянутых на колышках веревок. Нужно было пройти его вдвоем, спиной к спине, не задев ни одной веревки. Мы запутались и сбились уже через пять шагов, но это было весело. Ее спина упруго упиралась в мою, и мы оба хохотали, когда очередная веревка зацепилась за ее косу.
Где играли два усталых скрипача и парень с маленьким барабаном, люди танцевали. Не парами, а просто хаотично кружились, хлопали в ладоши, подпрыгивали. И, как когда-то на деревенском празднике меня вытащила в толпу танцующих соседская девочка Маша, так теперь я потянул туда же Аню.
— Давай!
— Я не умею! — уперлась она.
— Да никто не умеет! — рассмеялся я.
Как и тогда, поначалу мои движения были неуклюжими, не до конца попадающими в ритм, ноги путались. Аня тем более походила на деревянную — так смущалась.
Но ритм был простой, а смех других танцующих и в целом атмосфера — заразительны. Вскоре мы уже кружились, держась за руки, пока у меня не закружилась голова от смешения музыки, огней и этого странного, легкого чувства в груди. Аня отпустила мои ладони и закружилась сама, раскинув руки, а ее бурнус разлетелся вокруг, как крылья.
Время текло незаметно. Небо на востоке стало светлеть, переходя из черного в густой, холодный сизый цвет. Я поднял голову, отыскал глазами часы на башне ратуши — стрелки показывали без четверти пять.
— Пора, — сказал я, касаясь ее плеча.
Аня остановилась на середине фразы и кивнула, без возражений. Веселье в ее глазах сменилось тихой, понятливой серьезностью.
Мы пошли обратно, уже не торопясь, почти молча, прислушиваясь к тому, как город затихал. Улицы пустели, последние гуляки брели по домам: праздник сдувался, как воздух из лопнувшего шарика.
У лавки мы остановились на том же самом тротуаре. В окне на втором этаже по-прежнему горел свет — Тимофей ждал, не ложась спать.
— Спасибо, — сказал я, поворачиваясь к ней. — Мне было очень хорошо. Лучше, чем я помню за долгое время.
Аня смотрела на свои валенки, потом медленно подняла на меня глаза. В них отражался бледный свет предрассветного неба.
— Мне тоже, — прошептала так тихо, что я почти прочитал это по губам.
И замолчала, будто что-то обдумывая, борясь с собой. Потом, резко, почти порывисто, потянулась ко мне и поцеловала в щеку. Быстро, сухо, неловко. Ее губы были холодными от морозного воздуха, но прикосновение обожгло кожу, как раскаленное железо.
— До свидания, Саша!
Она развернулась и побежала, не оглядываясь. Дверь открылась, выпустив полоску желтого света, и тут же захлопнулась. Я остался стоять один в сизых сумерках.
Щека горела в том самом месте, где она коснулась. Я медленно поднял руку, прикоснулся пальцами к коже. Там было горячо.
Я простоял так, наверное, полминуты, не двигаясь, слушая, как в груди стучит что-то тяжелое и быстрое. Потом на лице сама собой расползлась улыбка — широкая, глупая, непривычная, которую я не мог сдержать, даже если бы захотел.
Потом развернулся и пошел домой, к квартире Червина. Рассвет уже разливался по крышам, окрашивая их в пепельно-розовый цвет, и в спящем городе пахло дымом от догоравших костров, чистым снегом и чем-то еще — тонким, неуловимым запахом новой, зарождающейся надежды.
Глава 8
Алый шагал тяжело, устало, его грива и шея были мокрыми от пота, образующего тонкие белые дорожки на шерсти, несмотря на прохладный, влажный воздух ранней весны.
Я сидел в седле, чувствуя знакомую ноющую усталость в пояснице и плечах — результат двух дней в дороге и одного долгого, жестокого боя. За мной, растянувшись по грязной, разбитой колесами дороге, шли девять бойцов.
Десятый — Глеб, один из раненых — ехал на запасной, спокойной кобыле, придерживая здоровой левой рукой перебинтованную и зафиксированную на груди правую. Воздух пах сырой оттаявшей землей, талым снегом, конским потом и слабым, но едким дымком из труб дальних
