платья. — Я же не разрешала!
— Когда закончишь? — спросил я вместо объяснений.
Она вздохнула, снова повернулась к раскрытой книге, провела указательным пальцем по строчкам, что-то сверяя.
— Минут сорок. Может, меньше, если не отвлекаться.
— Хорошо. Подожду в лавке, — сказал я и, прежде чем развернуться, легонько шлепнул ее по спрятанной под слоями юбок попке.
Она вздрогнула и, не глядя на меня, развернулась к конторке, но я заметил, как легкая улыбка тронула ее губы.
Я вернулся в лавку, снова протиснувшись под низкой перекладиной прилавка. Тимофей Игнатьевич, не отрываясь от работы, взглянул на меня, указал подбородком в сторону двери склада:
— Управилась?
— Говорит, минут сорок, — ответил я.
— Ну и славно, — пробурчал он и снова взялся за шило и кусок толстой кожи, прошивая ремень.
В углу, за небольшим столиком для разбора и упаковки товара, стоял свободный табурет. Я снял сумку с плеча, сел, расстегнул клапан.
Достал оттуда учебник — потрепанный синий переплет с золотым тиснением: «Начальная арифметика для городских училищ» — и тетрадь в дешевом коленкоровом переплете. Открыл на помеченной закладкой странице. Вынул короткий карандаш.
В последние два месяца я таскал эти книги с собой всегда, когда была малейшая возможность. В городской библиотеке прорабатывал более сложные труды по географии и истории Империи, а основы — грамматику, счет, простейшую логику — штудировал сам по таким вот учебникам.
Мозг, очищенный крещением в белом пламени Звездного, отточенный практикой Сбора и постоянной тактической оценкой обстановки, схватывал правила быстро, почти жадно. Цифры и правила подчинялись куда проще, чем я мог когда-либо ожидать, ложились в голову четкими схемами.
Тимофей, проходя мимо с тяжелым рулоном грубого холста, бросил взгляд на раскрытую тетрадь, где я выводил ровные столбики расчетов.
— Опять за учебу, Саш? — В его голосе звучало искреннее одобрение, смешанное с легкой, старческой завистью. — Молодец. Если бы я в твои годы так, может, и дело бы не в лавке скобяного товара вертелось, а побольше.
Он поставил рулон на прилавок с глухим стуком, вздохнул, вытирая лоб тыльной стороной ладони.
— Ум — острее топора и прочнее железа. Жаль, обычно поздно это понимаешь, когда от этого ума ничего не осталось.
Я поднял голову, улыбнулся.
— Спасибо, Тимофей Игнатьевич. Стараюсь наверстать, что упустил.
— То-то, старайся. — Он помолчал, будто что-то вспоминая, почесал щетину на щеке. — Книжку одну, вот, тебе порекомендую. Не про арифметику и орфографию, но, когда в детстве читал — от старшего брата досталась, — так меня тогда прямо перевернуло. «Практика жизни» называется, не помню уж, кто автор.
Мой карандаш замер над бумагой. Практика. Слово ударило где-то глубоко в груди, по нервам — как током. Путь. Мой путь. Совпадение? Возможно. Но я уже решил, что обязательно поищу эту книжку в библиотеке.
— «Практика жизни»? Никогда не слышал. Обязательно прочту.
— Прочти, — убежденно сказал Тимофей, его глаза на мгновение оживились. — Мудрая вещь. Про то, как не растерять себя в этой кутерьме. Про дела и про людей.
Он вернулся к своему шилу, а я снова уткнулся в цифры. Шум улицы за мутным стеклом (скрип телег, редкие голоса), скрип половиц под ногами Тимофея, густой запах кожи, металла и лака — все это отступало на второй план.
Я методично решал задачу за задачей, выводил цифры, отмечал найденные ошибки на полях короткими черточками, проверял решения. Время перестало иметь значение — оно текло вместе с движением карандаша по бумаге.
Скрип тяжелой двери со склада заставил вздрогнуть, вырвав из состояния глубокой сосредоточенности. Аня стояла на пороге, снимая грубый холщовый фартук. Лицо было усталым, под глазами легли темные тени, но глаза оживились, встретившись с моими.
— Готово, — сказала она, и голос был немного хриплый от пыли. — Ты… все ждал?
— Ждал. — Я быстро сложил учебник и тетрадь в сумку, защелкнул клапан, встал. Ноги немного затекли от неудобной позы. — Пойдем?
Мы вышли на улицу. Вечер окончательно вступил в свои права, небо потемнело до густо-синего, в окнах вовсю зажигались желтые огоньки, а фонарщик с лестницей уже двигался по противоположной стороне, зажигая масляные фонари. Мы шли не торопясь по узкому тротуару, ее плечо иногда, на поворотах, мягко касалось моего.
Деньги у меня были, разумеется. Червин не только хорошо платил за задания официальные доли, но и давал на карманные расходы, помогал закупать пилюли, да и бои приносили доход, хотя сейчас я участвовал уже куда реже, чем когда-то.
Я мог бы сводить Аню в тот ресторан у ратуши: с огромными стеклянными окнами и скатертями белее зимнего снега, с живой музыкой. Но она там не выдержит и пяти минут. Сожмется, будет смотреть на вилку с тремя зубцами, как на орудие пытки, на окружающих господ в сюртуках — как на инопланетных существ, а потом убежит под первым же предлогом, как в тот единственный раз, когда я попробовал.
Ей нужно было простое, знакомое, свое. Где не давил чужой оценивающий взгляд, где можно есть ложкой, а не вилкой, и не бояться пролить суп.
Мы зашли в столовую «У Марфы» — недалеко от ее дома, с выцветшей вывеской, деревянными столами без скатертей и густым, теплым запахом щей, жареного лука и ржаного хлеба.
Аня расслабилась сразу, как переступила порог: ее плечи опустились, дыхание стало ровнее. Заказали по порции котлет с картофельным пюре, по кружке брусничного морса. Ели молча, но это было удобное, насыщенное молчание, не требующее усилий.
Когда закончили с едой и взяли еще по чаю, она начала рассказывать про склад, про то, как отец хочет закупить новую партию гвоздей из Морозовска, но боится переплатить из-за спекулянтов. Я слушал, кивал, задавал короткие уточняющие вопросы, и она оживлялась, жестикулировала.
После ужина проводил ее до самого дома. Она повернулась ко мне на узком темном тротуаре, освещенном лишь тусклым желтым светом из окна их кухни.
— Я в ближайшие дни буду занят, — сказал я тихо, почти шепотом. — Дела. Срочные. Но как освобожусь, давай выберем день, когда ты не работаешь. Целый день. Только мы.
Она посмотрела на свои простые, прочные башмаки и быстро, почти неслышно кивнула, не поднимая головы.
— Хорошо.
Потом внезапно, как будто набравшись смелости, потянулась и коснулась губами моих губ. Я не позволил ей убежать после этого жеста, как она, кажется, собиралась, поймал за талию, притянул, растягивая поцелуй на несколько долгих и сладких секунд…
— Спокойной ночи, Саша.
И она исчезла в темном проеме двери, щелкнув тяжелым железным засовом изнутри. Постоял еще несколько секунд, прислушиваясь к ее шагам на лестнице, потом развернулся и пошел в обратную сторону. В
