от ключицы до уха.
Чёрт, этот вкус. Не просто соль, не просто жара. Это была она.
Я выпрямился, не отпуская её, и в следующий миг просто поднял и закинул на кровать.
Она упала на спину, но сразу же приподнялась на локтях, глаза метали искры.
— Ты совсем охренел? — выплюнула она, но дыхание уже сбивалось.
— Да, — сказал я, приближаясь, пока не оказался над ней.
Я снова навис, схватил её за горло — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала вес моей руки. Её зрачки расширились, губы приоткрылись.
— Тебе это нравится, да? — процедил я, пальцами ощущая её пульс под кожей. — Когда я вот так держу тебя, когда ты знаешь, что я могу сделать с тобой всё, что захочу.
Она издала короткий смешок.
— А ты всё никак не сделаешь. Только трепешься, Морозов.
Я рванулся вниз, прижал её к матрасу, мои губы врезались в её губы грубо, почти болезненно. Поцелуй был не про нежность — про власть. Про то, чтобы заткнуть её. Она застонала — и это стоило м Я сжал её бёдра, раздвигая их резким движением. Она дёрнулась, но я вдавил её обратно в кровать.
— Ты даже не понимаешь, на что нарываешься. — Я говорил сквозь зубы, и каждое слово было, как удар. — Я не трахну тебя сладко. Я выебу тебя так, что ты потом неделю будешь вспоминать моё имя с дрожью.
Её дыхание сбилось, щеки пылали. Она смотрела на меня так, будто сама не знала — боится она меня или хочет ещё сильнее. не последних остатков самоконтроля.
Её дыхание рвалось, сбивалось, грудь поднималась подо мной в бешеном ритме. Я впился в её шею, оставляя на коже жёсткие следы, двигаясь грубо, без пощады. Она зашипела, но вместе с этим выгнулась навстречу, будто просила ещё.
Мои пальцы оставляли красные полосы на её коже — на бёдрах, на талии. Каждое движение было резким, каждое прикосновение требовало подчинения. Я не давал ей времени на передышку: поднял её за волосы, снова уронил на подушки, поймал её запястья и прижал так, что она едва могла дышать.
Она билась, рвалась, но тело выдавало её с головой: дрожь в ногах, судорожные вдохи, изгибы спины. Я чувствовал, как её сопротивление плавится прямо под моими руками, превращаясь в то, что она отчаянно пыталась скрыть.
— Ненавижу тебя, — выдохнула она, царапая мне плечи до крови.
Я склонился к самому уху, придавливая её руки сильнее:
— Лжёшь. Твоё тело давно выбрало меня.
Она выгнулась, стон сорвался громче, чем она хотела. Я усмехнулся.
— Вот так, Лазарева… — рычу я. — Продолжай. Кричи громче.
— Замолчи… — её голос дрожал, но бёдра выдавали обратное, подаваясь навстречу каждому моему рывку.
— Нет, — я грубо прижал её бедро к матрасу. — Теперь ты будешь слушать. Будешь помнить, кто держит тебя вот так.
Я двигался жёстко, резкими рывками, будто намеренно проверяя её на прочность. И чем сильнее она царапала мне плечи и кусала губы до крови, тем сильнее во мне разгоралась ярость, смешанная с похотью.
Она стонала, пыталась задыхаться от слов, но уже не могла спрятать того, что её ломает.
— Ещё, — сорвалось с её губ. Не приказ, не просьба — крик души, полный злости и желания.
Я зарычал в ответ, прикусил её кожу на шее, оставляя кровавый след.
— Получишь. До тех пор, пока не забудешь собственное имя.
Она выгнулась, едва не выскользнула, но я поймал её, снова поднял за волосы, заставляя стоять на коленях передо мной. Щёки мокрые, губы покусаны, дыхание рваное.
Я врезался в неё снова — грубо, резко. Она вскрикнула, но в её крике было больше удовольствия, чем боли.
— Вадим! — вырвалось у неё, и от этого у меня окончательно снесло крышу.
Я работал жёстко, рывками, толкая её всё дальше к краю. С каждой секундой её тело дрожало сильнее, мышцы сжимались, и она уже не могла скрывать, что рвётся в пропасть.
— Кричи, — прохрипел я, прижимая её лицо к своей груди. — Пусть весь дом знает, кто ебёт тебя так, что ты теряешь себя.
Она закричала. Громко, надрывно, так, что я почувствовал, как её дрожь взорвалась волной по телу. Она сломалась у меня в руках — судороги, слёзы, крики.
Я рухнул вместе с ней, вжимая в подушки, забирая до конца. Пока сам не кончился, рывком, с рыком, будто вырывал из себя всё накопленное бешенство.
Тишина накрыла комнату только тогда, когда я прижал её к себе, мокрую, дрожащую, избитую нашей общей яростью.
Она пыталась что-то сказать, но язык заплетался.
А я только выдохнул ей в волосы:
— Всё. Теперь ты никуда не денешься.
Глава 24. Ева
— Ева, что у тебя нового? — голос Астахова всегда звучал одинаково: будто он уже знает ответ, но проверяет, как ты себя поведёшь.
Я сидела напротив, сжимая чашку с остывшим кофе.
— Всё как обычно, — ответила, не поднимая глаз.
— Как обычно… — он медленно повторил, будто пробуя эти слова на вкус. — А я вот слышал, что у вас с Троицкими идёт активная подготовка.
Я подняла взгляд.
— Не знала, что это входит в круг твоих интересов.
— Всё, что связано с твоим отцом, входит, — он откинулся на спинку кресла. — И всё, что связано с тобой — тоже.
Я почувствовала, как он изучает каждое моё движение. Даже то, как я моргнула, казалось, фиксировалось в его памяти.
— Ты выглядишь уставшей, — заметил он. — Или… это что-то другое?
— Нет, — я ответила слишком быстро, и сама это поняла.
Астахов чуть наклонил голову, его глаза стали мягче, но от этого только хуже.
— Ева, — сказал он спокойно, почти по-отечески. — Здесь ты можешь говорить всё. Это останется между нами.
Я усмехнулась, но без веселья.
— Вы правда думаете, что есть место, где слова не имеют цены?
Он чуть прищурился, и я поняла — он ждёт.
Молчание тянулось, и мне захотелось заполнить его хоть чем-то, лишь бы не чувствовать, как он читает меня, как открытую книгу.
— Я не хочу этой свадьбы, — вырвалось у меня, и слова прозвучали громче, чем я рассчитывала.
Астахов не шевельнулся, только чуть сильнее сжал пальцы на подлокотниках кресла.
— Мне он не нравится, — продолжила я, и уже не могла остановиться. — Он холодный, пустой, смотрит так, будто примеряет меня к своей жизни, как новую мебель.
Я почувствовала, как в горле собирается ком, но не дала ему выйти слезами.
— Я ненавижу отца за то, что он всё это устроил. За то, что я
