Тебе некуда бежать.
Фёдор наклонился чуть вперёд, и в его глазах блеснул тот самый ледяной фанатизм, от которого хотелось вырвать себе сердце и сбежать хоть босиком в ночь. Его голос был низкий, тягучий, будто гипноз:
— Ты станешь ею, Ева. В точности. Мы снова будем вместе, только через тебя. Не сопротивляйся — это бесполезно.
Он медленно выдохнул, улыбнулся тонко, почти нежно:
— Не переживай… тебе понравится. Так же, как ей нравилось. Всё, что мы с ней делали… — он замолчал, будто смаковал воспоминания, и провёл пальцем по подлокотнику кресла, где были закреплены ремни. — Она боялась вначале. Кричала. А потом… сама приходила. Сама просила.
Савелий прыснул мерзким смешком, склонившись к моему уху:
— Знаешь, что она говорила? Что рядом с Виктором она мёртвая. А с нами — живая.
Слова резали по коже, будто ножами. Горло сжалось так, что дыхание стало рваным. Они рушили не только меня, они рушили её. Память о ней. Мою мать.
Фёдор продолжал, ровный, уверенный, словно ставил диагноз:
— Это в крови, Ева. Она передалась тебе. Ты почувствуешь. Ты вспомнишь её через себя.
Ремни впивались в запястья, и я понимала: если не найду способ — они превратят меня в новый фантом мамы. В новый наркотик, который будет держать их двоих вместе.
Я вцепилась пальцами в ремни так, что кожа трескалась, и закричала. Голос сорвался, но я орала до боли в горле, до хрипоты:
— Заткнитесь! Слышите меня?! Она вас ненавидела!
Фёдор моргнул, будто от пощёчины. Савелий приподнял бровь, но ухмылка не ушла.
— Она вас презирала, — я шипела, плевалась словами, дёргалась так, что кресло скрипело. — Вы были её позором. Её грехом! Она никогда вас не любила!
Фёдор резко шагнул ближе, его пальцы вцепились мне в подбородок, почти выворачивая челюсть. Глаза его вспыхнули яростью, трещины на льду.
— Осторожнее, Ева, — выдохнул он, и дыхание его жгло лицо. — Ты не знаешь, о чём говоришь.
— Знаю! — я заорала прямо ему в лицо, не моргая. Слёзы жгли глаза, но я не дала им упасть. — Она ненавидела вас обоих! И если б могла — сама бы вас сожгла!
Савелий вдруг дёрнулся, усмехнулся криво, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, недовольное.
— Врёшь…
— Правда резанула, мразь?! — я рванулась в ремнях, кожа под ними рвалась, но мне было плевать. — Она не была вашей! Она пыталась вырваться! Она выбрала смерть, лишь бы вас не видеть!
В комнате повисла тишина, гулкая, страшная.
Фёдор отпустил подбородок, шагнул назад. Его лицо было белым, как мел, искажённым. Савелий сжал кулаки так, что костяшки побелели.
Я почувствовала: я вбила клин. Они услышали то, чего боялись больше всего.
Фёдор резко обернулся к Савелию, и я впервые увидела — в его глазах не холодная сталь, а что-то, похожее на ярость. Настоящую.
— Она не ненавидела меня, — произнёс он жёстко, будто доказывал самому себе. — Она приходила ко мне первая. Она искала меня.
Савелий прыснул, коротко, с издёвкой:
— Да ладно, Федя. Ты всегда был для неё жилеткой. Ты слушал её нытьё про мужа, про дочку… Ты ей нужен был, как лекарство. А ко мне она шла гореть. Я давал ей то, чего ты, со своей холодной физиономией, дать не мог.
Фёдор резко шагнул к нему, их лица оказались почти вплотную.
— Она была моей, — процедил он. — Моей, слышишь? Я знал её тело, её страхи, её боль. Ты был просто… побочный эффект.
Савелий рявкнул и толкнул его в грудь.
— Побочный эффект?! Да она стонала моё имя, когда ты сидел в кресле и делал вид, что контролируешь ситуацию!
Я затаила дыхание. Сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас вырвется наружу.
Они спорили. Из-за неё. Из-за Насти. Из-за того, что каждый хотел присвоить себе её образ.
И я поняла — это мой шанс.
— Интересно, — выдохнула я, делая вид, что усмехаюсь, хотя зубы стучали от страха, — а знали бы вы, как она смеялась над вами обоими, когда писала в дневнике?..
Они замерли. Два хищника. Оба разом повернулись ко мне.
Фёдор сжал кулаки. В его лице — тень сомнения. Он резко шагнул ко мне, впился взглядом:
— Где дневник?
Я улыбнулась — впервые по-настоящему, дерзко.
— Спрятан. Угадайте где.
Фёдор замер, его пальцы дрогнули на ремнях. В глазах всё ещё металось сомнение, но жадность к правде, к контролю пересилила. Он склонился ниже, его дыхание коснулось моего лица.
— Ты серьёзно? — шёпотом, с холодной сталью в голосе.
Я кивнула, глядя прямо в глаза. — Развяжите. Я вам покажу, где он.
Я видела, как эта мысль их подкупила. Как тень жадного блеска пробежала по их лицам. Они хотели знать. Хотели быть уверенными, что всё ещё держат меня в руках.
Первым сдался Фёдор. Он наклонился к моим рукам и начал возиться с застёжками. Металл скрипнул, кожа освободилась. Я едва сдержалась, чтобы не сорваться сразу, но оставила на лице ту же дерзкую, но «смирную» улыбку.
— Ну? — нетерпеливо бросил Савелий. — Где он, малышка?
Я встала, растирая затёкшие запястья, и сделала шаг к ним. Голос звучал спокойно, даже лениво:
— У меня дома. Под кроватью. Спрятан так, что вы бы ни за что не нашли. Нужно ехать.
Савелий прищурился, хищно усмехнувшись:
— Ну, давай… показывай.
Фёдор медленно выпрямился, всё ещё с сомнением в глазах, но уже тоже пойманный в капкан жажды.
Я чувствовала: я вырвала у них первый кусок свободы. Но теперь начиналась самая опасная игра.
Фёдор и Савелий переглянулись.
Оба молчали, но я видела — решение принято.
— Поехали, — коротко бросил Фёдор, снова застёгивая на запястьях часы, будто пытался вернуть себе холодный контроль.
Савелий оскалился:
— Да, малышка, посмотрим на твой тайничок. Только учти: если врёшь — я лично повешу тебя под этой кроватью вместо дневника.
Я сжала кулаки, сделала вид, что не испугалась.
— Я не вру.
Они вывели меня из комнаты. Дом казался ещё мрачнее, чем раньше. Каждая стена, каждая чёрно-белая фотография будто смотрела мне в спину. Савелий шёл позади, и его тяжёлое дыхание чувствовалось кожей.
Мы вышли на улицу. У ворот ждал их чёрный внедорожник. Фёдор открыл передо мной заднюю дверь, и его взгляд прожигал насквозь:
— Садись.
Я подчинилась. Сердце колотилось так, что я боялась — они услышат.
Савелий сел рядом, слишком близко, положив руку на колено, словно метка. Фёдор за руль. Машина тронулась.
Я смотрела в окно, делая вид, что погружена в свои мысли, а сама молилась. Молилась так, как не молилась никогда в жизни.
Вадим, чёрт возьми… пожалуйста. Ты же
